Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Год спустя.

Я вышел на то же самое поле, на том же самом ДТ-75, с той же сеялкой — точнее, не с той же: ту мы перебрали в мае прошлого года, а эту зимой собрали заново, и Гуров отковал на неё сорок восемь новых лап.

В прошлом году я в первый день сделал восемнадцать гектаров и был этим горд.

В этом году бригада вышла в поле в полном составе, все двенадцать машин, ни одна не встала, и по итогам первого дня средняя по бригаде была двадцать один гектар.

Двадцать один.

Это, если кому интересно, была лучшая цифра по району за первый день сева, и Лобанов её три раза перепроверял, потому что не верил.

Мишка сделал двадцать четыре.

Он потом три дня об этом рассказывал, и в его изложении цифра выросла до двадцати восьми, и никто не спорил.

В мае к Мишке приставили ученика.

Приставили после выпуска из училища — парня восемнадцати лет по фамилии Дробот, тихого до немоты, — и приставили не потому, что Мишка лучший, а потому, что все остальные отказались.

Мишка два дня ходил гордый, потом взвыл.

— Он молчит! — жаловался он мне на стане. — Я ему говорю — он кивает. Я ему опять — он опять кивает. Петь, он вообще разговаривает?

— Ты сам-то в восемнадцать разговаривал?

— Я⁈ Да я в восемнадцать…

Он осёкся и подумал.

— Ну, я, может, и не разговаривал, — признал Мишка.

Через две недели Дробот сделал восемнадцать гектаров за смену, и Мишка притащил эту цифру ко мне лично, минуя все инстанции, и был так доволен, будто сделал их сам.

Про Мишку я в первой жизни помню, что он спился и умер рано.

Не помню, в каком году, и не помню отчего, и не помню даже, был ли я на похоронах.

Знаю только, что в мае восемьдесят третьего он стоял передо мной со своей бумажкой и требовал, чтобы я лично проверил, потому что «а то не поверят».

Двадцать восьмого мая мы сев закончили.

Закончили на четыре дня раньше прошлогоднего и на девять дней раньше, чем в среднем за пять лет.

Вечером мужики пошли в магазин.

Я не пошёл.

Я в тот вечер задержался в мастерской — доваривал кронштейн, который никому не был нужен до понедельника, — и вышел оттуда в десятом часу, когда уже стемнело.

В мастерской горел свет.

Там оставались двое: Гуров у горна и Пашка на мехе, и они что-то ковали, и я не стал спрашивать что.

Я сел в летучку.

Ехать было двенадцать километров, на север, через поля.

Озеро у нас лежало за дальними клиньями, в низине, и вода в нём к концу мая уже прогревалась сверху, а внизу оставалась ледяная, и все, кто туда лез, орали одинаково.

Дорога шла по краю посеянного.

Я ехал медленно, с открытым окном, и пахло землёй — тем самым запахом, который стоит над полем первые две недели после сева и потом уходит.

Небо было ещё светлое с северо-запада.

Я оглянулся один раз, у поворота.

Село лежало внизу, тёмное, с редкими окнами, и над ним, на бугре, светилось одно длинное окно — мастерская, где Гуров с Пашкой ковали неизвестно что в половине десятого вечера в воскресенье.

Я посмотрел на это окно секунды три и поехал дальше.

Людка сидела на берегу.

Она приехала на велосипеде — велосипед лежал в траве, — и сидела на своей кофте, обняв колени, и смотрела на воду.

— Долго.

— Кронштейн.

— Какой кронштейн?

— Никакой. Не нужен никому.

— Ну ты дурак, Лыткин.

Я сел рядом.

Вода стояла совершенно гладкая, и в ней отражалось всё, что было в небе, а было там немного: полоса на северо-западе и две или три звезды.

Кричал коростель.

Комары ещё не начались — они начнутся через неделю, — и это были единственные две недели в году, когда на этом берегу можно сидеть.

— Замёрзла?

— Немножко.

Я снял куртку и накинул на неё.

Она подобрала под себя ноги и привалилась к моему плечу, и от неё пахло сельповским складом — картоном, мылом и почему-то яблоками, хотя яблок в сельпо не было.

— Петь.

— М.

— Я в четверг с мамкой поругалась.

— Из-за чего?

— Из-за тебя.

— И что она?

— А ничего. Поругалась и всё. — Она помолчала. — Она говорит: он тебя не позовёт.

Я сидел и смотрел на воду.

— Позову, — сказал я.

— Когда?

— Осенью.

— Почему осенью?

— Потому что летом некогда.

Людка фыркнула мне в плечо.

— Ты вот такой всю жизнь будешь?

— Наверно.

— Ужас какой.

Она посидела ещё, потом стянула с себя мою куртку, встала и стала расстёгивать платье.

— Ты чего?

— Купаться.

— Люд, там лёд ещё.

— И что?

— Так холодно же!

— Ну и сиди.

Она пошла к воде.

Заорала она метра через три.

Заорала так, что коростель заткнулся, и я хохотал, сидя на берегу, а она стояла по пояс в чёрной воде, обхватив себя руками, и орала на меня, что я гад и что если я сейчас не залезу, то могу вообще не приходить.

Я залез.

Там правда был почти лёд.

Потом мы сидели на её кофте, завернувшись в мою куртку вдвоём, и стучали зубами, и это было, пожалуй, лучшее, что случилось со мной за две жизни.

Ей было двадцать один год.

Мне было двадцать два, и я в них уже почти помещался — не полностью, но почти: я к весне перестал ловить себя на том, что говорю не своим голосом, и стал спать по восемь часов, и научился радоваться сегодняшнему дню без задней мысли.

Задняя мысль, впрочем, никуда не делась.

Я знал, что будет через восемь лет.

Я знал, что колхоза не станет, что мастерская будет стоять с выбитыми окнами, что коровники разберут на кирпич, а на восьмом поле вырастет берёзовый колок метров в двести. Я это знал абсолютно точно, и не знал только одного — сколько из этого получится отменить.

Может, ничего.

А может, и не ничего.

Я тут второй год, и за этот год у нас появились рейки на баках, журнал с номером, кузнец в штате, домкрат в кладовке, крыша на старом коровнике и триста человек,