Страны без солнц - Карл Шрёдер

И лишь когда они покинули Эфир через постоянный проход в его боку, начались настоящие чудеса. Поэтому, рассказав о своем побеге из Сьера, поисках дыры в оболочке Вирги и первой встрече с эмиссаром, Леаль перешла к следующему предмету, который Хайдену, как она знала, должен быть понятен.

— Хайден, вы когда-нибудь слышали о звездах?

Это случилось, когда они покинули Эфир через еще одну дыру в его оболочке. Сейчас они должны были находиться напротив Вирги, но сам ее мир заслоняла бескрайняя изогнутая равнина Эфира. Леаль развернулась, чтобы поглядеть, где они сейчас, и ахнула от развернувшегося перед ней зрелища: все небо озарилось крохотными точечками света, каждая из которых была настолько мала, что парила в пространстве на грани видимости. Но их были миллионы, одни поярче, другие почти невидимые, они наслаивались друг на друга, складываясь в тысячи случайных узоров. Через небо с одной стороны от куттера до другой растянулся огромный извилистый шарф, сложившийся из этих точек, почти белый, словно развернувшийся и раскинувшийся над миром город.

— Мы снаружи всех миров? — прошептала она. Хлам-куколка наклонила свою крошечную головку в молчаливом подтверждении. Леаль несколько долгих минут смотрела на звезды, пока ей кое-что не пришло в голову. — Я все еще могу дышать, — озадаченно сказала она. — Я думала, в космосе нет воздуха.

— Это не космос, — сказала хлам-куколка.

— Но ты же сказал, что это звезды!

— Мы в коридоре, — сказала кукла. — Его стены прозрачны. Он проходит между участками арены.

— С вами когда-нибудь случалось, Хайден, чтобы вам хотелось попросту выпить глазами какое-то зрелище целиком, насытить им все свое существо, чтобы никогда, никогда его не забывать? Вот что со мной сталось, когда я впервые увидела звезды. Я окидывала взором небосвод — от одного бока куттера к другому, а его фюзеляж служил мне горизонтом, — но когда я повернулась, чтобы попытаться охватить все это чудо, на меня снова смотрела чернота. Эмиссар был сгустком небытия на месте вырезанного куска звездного пейзажа, словно его антитеза, и как будто не уступал размером Эфиру, который оставался теперь позади.

Она подалась к хлам-куколке и спросила:

— Что это? — и обвела картину за прозрачным колпаком.

— Позади находится Эфир. Позади Эфира находится Вирга. Впереди — Крусибл. Дом.

— Как много миров, — пробормотала она. — Пена миров? Сколько их?

— Десятки, — ответила хлам-куколка, пожимая плечами. — Не так уж много.

Черная пустота, которую она назвала Крусиблом, казалось, занимала половину неба — совсем как тот лес айсбергов.

— Они все такие же большие, как Вирга?

— Некоторые намного больше.

— Насколько больше?

— В двадцать раз. И крупнее.

— А Крусибл…

— Самый большой. Самый, совсем самый большой.

— Достаточно большой, — рассказывала сейчас она Хайдену, — чтобы вместить сотню Вирг. И это-то и был пункт нашего назначения.

Леаль вслух читала отрывки из «Полиистории», пока эмиссар нес ее сквозь окраины огромного города, который, словно дымка, опоясывал изогнутую талию Крусибла. По мере того, как она воочию наблюдала кое-какие из упомянутых в книге вещей, странное повествование все более и более наполнялось смыслом. Окольно выражающиеся пассажи описывали этот город, но так, что они обрели значение для Леали только теперь, когда она смогла увидеть его своими глазами. В холоде глубокого космоса между мирами висел миллиард цилиндров и сфер, кубов и еще более сложных форм, свет из их окон смешивался вместе, сливаясь в туманность неописуемой красоты и потрясающих масштабов.

«Вены и капилляры опутывают облако», — говорила «Полиистория», и так и было, ибо кристально прозрачная труба, внутри которой путешествовал эмиссар, была лишь одной из тысяч, что извивались и переплетались в туманности. Леаль и ее провожатый проплывали мимо ответвлений и выходов к венам, кишащим парящими фигурами, очень похожими на корабли ее мира, но более изящными, почти одушевленными — если поглядеть, как они изгибались и крутились в воздухе. Они были всех форм и размеров, но ни одна из них не напоминала грубых изделий Вирги из дерева и железа. Встречались и птицеобразные, и рыбообразные, эти вообще выглядели живыми существами.

Сейчас она попыталась описать это зрелище Хайдену.

— Это походило на… на Батетран, — сказала она наконец, хотя на самом деле оно совсем не было похоже на ту залитую солнцем страну. Она имела в виду, что этот бесконечный город излучал такое же ощущение расточительного плодородия, с каким она встречалась в областях Вирги, залитых солнечным светом. — В нем жизнь и активность бьют через край.

Леаль говорила, и мысленно возвращалась к увиденному. Обратно к постепенному пониманию того, что небо, в которое она теперь попала, усеянное зданиями и взмывающими прозрачными коридорами, вместе с тем населялось тысячами полупрозрачных сфер, словно уменьшенными версиями Вирги. Некоторые из них были в милю или две в поперечнике; некоторые, увиденные ею вдалеке, показались ей размерами в сотни миль. И солнца здесь тоже были — правда, меньшие, чем в Вирге, но все же достаточно яркие, чтобы осветить некоторые из этих сфер и всем явить, что они полнятся лабиринтами причудливой зелени.

— Я вовсе не понимала, на что смотрю, во всяком случае, не в тот момент, — задумчиво рассказывала она. — Это выглядело как цивилизация, но на самом деле ничего общего с ней не имело. Эмиссар помочь не мог — он почти ничего не знал, и до меня начало доходить, что личностью — как вы и я — он вообще не был. И не были ими большинство из триллионов существ, заполонивших город. Они были великолепны, они были прекрасны, ловки и энергичны, но бессознательны как камни. И вы знаете, хотя эмиссар куклой сидел на моих гирокомпасах, накренив голову набок и кивая, когда я зачитывала ему фрагменты «Полиистории», я поняла, что он был таким же. Не осознающим. Как сказали бы древние, неодушевленным.

Хайден, хмурясь, смотрел в сторону.

— Так на кого же работал ваш эмиссар — который монстр из Абисса?

— Ну, — сказала Леаль; но что ей было ответить так, чтобы его не обескуражить и не ввести в заблуждение? — Знаете, — попыталась она, — человек, написавший «Полиисторию», был уверен, что его поймут неправильно. Тем не менее книгу он написал — и его нежелание это делать слышится в каждом абзаце. И колебался он, так как знал, что его великое послание — его лейтмотив — не понравится его аудитории.

Теперь в тоне Хайдена сквозило раздражение.

— В смысле?

— Он написал ее, — проговорила она медленно и с