Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Еще раз. Верескова села в экипаж, где ее ждал убийца. Похоже, что он не усыпил ее и не увез силой. Угрожал оружием? Держал на прицеле? Несколько часов подряд?

Или же… Или она знала Лоэнгрина лично и не удивилась тому, что он ее встречает в потемках? Однако всех врачей из ее ближнего круга перебрали и не нашли подходящих.

Что же это значит?

— Аня, — тихо зовет Архаров, — может, я назову вознице свой адрес?

— Ах если бы можно было отправиться к Медникову сей же час, — досадливо жалуется она и осекается, увидев изумленное лицо шефа. — Она знала его! — лихорадочно выпаливает Анна.

— Кто — кого? —хмуро бурчит он и велит вознице ехать на Свечной переулок. Что ж, она и собиралась в квартиру Голубева, а не в логово этого брачного афериста.

— Саш, — она замедляется, пытается мыслить логично, — вот коли бы ты поехал кого-то убивать, то взял бы с собой возницу? Впрочем, не отвечай, поди твои филеры не то что привезут тебя, куда надобно, так еще и тело прикопать помогут… А вот обыкновенный душегуб скорее всего пошел бы на дело в одиночку.

— Мы говорим о Лоэнгрине? — кисло догадывается Архаров.

— Верескова села в его экипаж, но он не мог одновременно держать ее на мушке и управляться с рычагами! Значит, она отправилась с ним добровольно, значит, она не боялась его. Но это ее знакомый не по театру, там всех прошерстили…

— Она ехала к Данилевскому, — завершает ее мысль шеф. — Вот где надо искать хирурга — не вокруг актрисы, а вокруг нашего неугомонного графа.

— Да, они могли посещать одни и те же пирушки, — подхватывает Анна, — там и свели знакомство. И тогда Лоэнгрину вовсе не обязательно вообще появляться в театре!

— Весьма достойная гипотеза, — одобряет Архаров. — Я рад, что даже сытный ужин не отвлекает тебя от мыслей об убийствах.

— Я, может, тебе только что принесла голову убийцы на блюдечке, — возмущенно говорит Анна. — А у тебя такой вид, будто тебя уксусом угостили!

— Что-то я устал сегодня, — признается он с непривычной человечностью, и Анна глядит на него подозрительно: не притворяется ли, чтобы заманить ее на Захарьевский переулок? Но, кажется, и правда устал, все-таки не автоматон.

Это новое для нее чувство — уклоняться от настойчивости влюбленного мужчины, а не пытаться предугадать все его желания. И ей определенно нравится знать, что Архаров не разочаруется в ней, даже если она начнет капризничать.

Не разочаровался же прежде, когда она ненавидела его лютой ненавистью.

Это определенно дарует некую свободу.

* * *

'Моя глупая Аня, — пишет злоязыкая Софья, — пишу тебе из ссылки, которая вот-вот закончится. Потом моей семье суждено осесть в богом забытой дыре, а помнишь, когда-то я так мечтала переехать в Рим? Какая теперь Италия, прусские петухи ждут нас…

Маман меня ненавидит, отец начал квасить по-черному, а в остальном, все просто прекрасно. Да вот — я хожу в нарядах, от которых даже ты покатилась бы со смеху, а ведь моды никогда не занимали тебя.

Не знаю, дойдет ли когда-нибудь до тебя моя весточка, но искренне надеюсь, что ты выживешь на каторге. Зря ты молчала на суде, валила бы все на Ванечку, как он валил на тебя. Поплакала бы погуще, изобразила бы из себя влюбленную дурочку, которая не ведала, что творит… Да ведь и изображать-то бы не пришлось. А все гонор твой, Аннет, гордость бестолковая. Посмотри, как далеко она тебя завела.

И все-таки я надеюсь, что этот же гонор поможет тебе выдержать все испытания. Ты упрямая и сильная, так что-нибудь, с божьей помощью…

Так вот, моя глупая Аня, если ты все же вернешься в столицу, то знай: я завидую тебе по-черному. Всё бы отдала, чтобы гулять вдоль Фонтанки и лакомиться пирожными от Жоржа. А ведь когда-то этот город казался мне таким пасмурным, негостеприимным…

А еще вот что я тебе оставлю на память о себе: цацки, которыми Ванечка так щедро разбрасывался когда-то. Я их прятала, потому как — ну что еще делать с такой безвкусицей. Ты помнишь, где, и знаешь, как достать.

А подробности писать не стану, потому как моя троюродная внучатая тетушка, или кем она там приходится, обязательно сунет нос в это письмо.

Обнимаю тебя, голубка моя, твоя несчастливая Софья'.

Анна оторопело взирает на завитушечный почерк и задается вопросом: а не спятила взбалмошная девица в своей ссылке? Как, по ее мнению, следует добраться до тайника?

В доме, где когда-то жил Раевский, давно обитают другие люди. Появиться у них на пороге безо всякого приглашения и заявить: не разрешите ли вы мне пошуршать за изразцами в вашем камине?

Она раздраженно запихивает письмо под матрас и велит себе забыть про него.

Но, укладываясь, припоминает содержимое тайника перед самым арестом. Одних перстней штук десять, три ожерелья, браслеты какие-то и что-то там еще… Принести бы все Ермилову, авось и хватит, чтобы оплатить аренду скромной квартирки на целый год. Самостоятельная жизнь ведь так разорительна…

Беспокойно ворочаясь в постели, она яростно костерит Софью на все лады. Это письмо бы сразу по возвращении, тогда, глядишь, первые месяцы в столице не пришлось бы жить впроголодь. А теперь что? Даже в чужой дом не пробраться, не оглядываясь на филеров за спиной. Это ведь даже не кража — просто прийти и тихо забрать свое.

Да черт бы побрал эту Софью с ее искушениями!

* * *

Утром Анна не успевает даже чая в мастерской попить — почему-то без Прохорова так и тянет соблюдать заведенные им правила, — как Сема собирает всех на совещание.

Петя расстроен: его ставка не сыграла, в отдел взяли обоих сыщиков, и пятака, и калача. Голубев пребывает в тихой отрешенности, его мысли блуждают вокруг Васьки, и суета вокруг мало его трогает.

В кабинете шефа и вправду новые лица. В любимом углу Анны сидит усатый дядька, изрядно битый годами службы, в новехоньком сюртуке, который еще торчит складками. Он то и дело одергивает рукава, как человек, привыкший к форме и неуютно чувствующий себя в штатском. Это тертый калач, определяет Анна, сразу проникаясь уважением к его выправке и стремлению не выделяться.

А вот и пятак — смазливый светловолосый модник в шелковой рубашке, ярком жилете и визитке, глубоко