Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Перед важной беседой с Бубновым — самое время. Да и любят сыщики заставить подозреваемых ждать и терзаться неизвестностью, это Анна давно приметила.

В мастерской только Голубев, но над кладовкой для проявления снимков горит красным — значит, Петя там. Жаль, что она не успела перехватить у него эту работу — Анна обожает и кладовку, и монотонность процесса. Спрятаться сейчас было бы весьма кстати, чем больше охлаждается рассудок, тем тревожнее становится. За все ее фокусы с цацками нагоняй от шефа неминуем.

Но пока от нее ничего никому не нужно, и Анна достает неизвестную коробчонку, которую получила от Озерова. Крутит колесико — и ничего особенного не происходит, только внутри что-то щелкает.

— Ну и что ты такое? — вопрошает она, выбирая отвертку под крохотные винтики.

Голубев смеется:

— Вы, Анна Владимировна, уже с железяками разговариваете?

— А чего же не поговорить. Вот увидите, эта штука все мне расскажет.

Дверь распахивается, и появляется встрепыхнутый Сема:

— Господа механики, у меня там телефон барахлит, — жалуется он.

— Ну пойдем, посмотрим, — Голубев выходит за дежурным в холл.

Анна же аккуратно откручивает винтики, снимает крышку.

Внутри катушка из тонкой медной проволоки, несколько пластин блестящего металла и хитроумная система контактов, соединенных с бронзовыми клеммами на стенке. Наружнее колесико насажено на ось.

Возвращается Голубев.

— Что там, Виктор Степанович?

— Да вроде исправно все… Я говорю, что Семе показалось, а он упирается, дребезжало, и все тут. Однако сейчас все ладно.

— Может, помехи какие-то, — рассеянно произносит она, прикручивая гальваническую батарею из запасов мастерской к клеммам. Снова крутит колесико — между пластинами проскакивает искра, а трещит громче.

— Ага, — удовлетворенно говорит она, — искришь, голубушка.

Тут снова прибегает Сема, уже изрядно сердитый:

— Да ведь оглохну вот-вот! — вопит он.

— Опять? — хмурится Голубев, вставая.

Анна переводит взгляд от коробчонки на столе на Сему. Да ну, глупости, так не бывает…

И все же выходит за коллегами в холл, аккуратно держа на подносе разложенную коробчонку. Смотрит, как Голубев подносит к уху звуковой капсюль.

— Да все обыкновенно, Семен!

Она крутит колесико — и старый механик едва не отпрыгивает от аппарата, вдруг разразившегося хриплым кашлем.

— Простите, Виктор Степанович, — тараторит Анна, — кажется, это моя вина. Полюбуйтесь-ка, — она показывает ему коробчонку, крутит колесико, снова — треск.

— Черт знает что, — ворчит Голубев. — Так сразу бы и сказали, что это вы балуетесь!

— Так кто бы мне сказал, что это я, — оправдывается она.

Со второго этажа слетает Архаров, уже в шинели.

— Анна Владимировна, на выезд, — коротко командует он.

— Она мне телефон поломала! — тут же жалуется предатель-Сема.

— Все хорошо с вашим аппаратом, — успокаивает его Анна. — Какие инструменты взять с собой, Александр Дмитриевич?

Он останавливается, и на его лице проступает нечто вроде обескураженности.

— Инструменты, чтобы открыть гроб.

— Монтировку, что ли?

— Гроб, запертый на надежный сейфовый замок, — поправляется он.

У Семы глаза лезут на лоб:

— Это чтобы покойник оттуда не вылез?

— Значит, мне нужны отмычки, масло, стетоскоп и… Там темно?

— В гостиной Донцова, которому подкинули гроб? Не думаю.

— А, ну фонарик без надобности, — заключает Анна.

Глава 36

Всю дорогу к Донцову Анна ерзает, потому как ей до смерти хочется рассказать об истории с цацками раньше, чем филер доложит об этом. Во сколько, любопытно, у него доклад? Она пытается представить, как выглядят ее метания по городу и безумные поступки глазами Василия, и едва удерживается от громких стенаний.

Однако с ними жандармы, и впереди — гроб с сейфовым замком, и шеф погружен в себя, и сейчас явно не время для исповедей. Поэтому она сидит тихо в своем уголке, крепко держится за фотоматон и надеется, что Архаров не пожалеет о том, что связался с такой странной и неуравновешенной особой.

— Итак, — он вдруг пробуждается от раздумий и вспоминает, что хорошо бы поделиться подробностями по делу с остальными. — Что нам известно? Полагаю, чиновника для особых поручений при собственной Его Императорского Величества канцелярии, статского советника Ефима Егоровича Донцова вам представлять не нужно — вы с ним знакомы.

— Одного даже прихлопнули, — усмехается старший из жандармов.

— Жаль, что не того, — ухмыляется ему в ответ Архаров.

— Дык приказа не было, а то бы мы запросто…

Они хохочут, вполне довольные друг другом, и Анна отворачивается к окну, пряча улыбку. Как дети малые, ей-богу.

— Так вот, — продолжает Архаров, — с утра сей господин по обыкновению отправился на службу. Его супруга осталась почивать, она раньше обеда не поднимается. Прислуга побежала по лавкам за покупками, а когда вернулась, то обнаружила посреди гостиной гроб. Я так полагаю, что Донцов потратил кучу времени, пытаясь открыть его силами своей канцелярии, но в конце концов ему пришлось сдаться и вызвать нас… То есть Анну Владимировну в основном.

Она вспоминает все неприятные минуты, которые ей пришлось испытать по вине этого чиновника, и невольно злорадствует.

— Сколько весит этот гроб? — задумывается другой жандарм. — Нешто артелью тащили?

— И чего Донцов его втихую на свалку не снес? Канцелярские ужас как суеты вокруг себя боятся, — рассуждает старший.

— Да как можно, человек при погонах всë же… — сомневается Архаров.

— Снес бы и не поморщился, кабы думал, что с рук сойдет. Поди, прислуга шум подняла, городовые прибежали, вот и некуда деваться стало.

— Странный подарочек, я вам скажу, — веселится младший. — И это если внутри покойника не окажется.

— А какой прок от гроба без покойника?

— Вот размах у канцелярских, аж завидки берут. Наши только на дохлую птицу горазды…

Тут они приезжают, а жаль. Анна бы слушала их балагурство и слушала.

* * *

Дом Донцова снаружи строг, а внутри чрезмерен. От обилия картин, нелепых статуэток, кружевных подушек и вычурных кресел у Анны рябит в глазах. Как только в эту гостиную умудрились впихнуть гроб!

А он между тем хорош, красного дерева, инкрустированный бронзой и перламутром. Одна беда — изрядно истерзан. Видно, что над ним знатно потрудились: по торцу царапины, будто крышку пытались поднять с помощью лома. На боку — рана, как от топора, в которой зияет металл.