Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

Лиля посмотрела на неё. Посмотрела на себя — куртка застёгнута через одну кнопку, шарф свисает, шапка на затылке.

— Мы как два разных вида, — сказала она. — Ты — homo methodicus. Я — homo catastrophicus.

— Ты — homo опоздаicus, если не пойдём прямо сейчас.

— О! Ты шутишь! Дуся шутит! Запишите в анналы! Позвоните в «Правду»!

— … боже. Надо было действительно к Витьке пойти…

Вышли. Снег — в лицо. Ветер с Урала, колючий, промозглый, забирающийся под любую одежду, находящий каждую щель. Лиля тут же засунула руки в карманы, втянула голову в плечи и пошла мелкими быстрыми шагами — замёрзший воробей.

Дуся шла как шла. Прямо. Ровно. Длинным шагом.

— Дусь, а Дусь… Тебе вообще холодно бывает? — спросила Лиля сквозь стучащие зубы, быстро семеня ногами рядом.

— Бывает.

— А сейчас?

— И сейчас бывает.

— А почему не видно⁈

— Потому что холод — это информация. Тело говорит: «холодно». Боль. Холод. Усталость. Это всего лишь информация.

— А твоя фамилия? Почему- Кривотяпкина? Почему криво? Почему не прямо? Не курсивом? Или там… ну скажем по параболе? Параболотяпкина? Апогейтяпкина? Синусоидотяпкина…

— Бергштейн, клянусь…

— Знаю, знаю. Ты меня однажды. Ты мне это все утро обещаешь. Я уже привыкла. Это как прогноз погоды — «сегодня ожидается Дуся с угрозами, возможны щипки, к вечеру потеплеет». Или не потеплеет. Холод — всего лишь информация, да?

Дуся не ответила. Но шаг — чуть, на полсекунды — замедлила, чтобы Лиля с её воробьиными шажками не отстала. Незаметно. Почти.

До спорткомплекса — пятнадцать минут, если по Заводской мимо проходной, потом направо через сквер с памятником металлургу-первопроходцу. Бронзовый мужик с отбойным молотком был занесён снегом по пояс и выглядел так, словно давно махнул рукой на свои первопроходческие амбиции и просто ждал весну.

Спорткомплекс «Металлург» при Колокамском металлургическом комбинате показался из-за деревьев — приземистый, но широкий, кирпич и стекло, плоская крыша с козырьком. Комбинат строил его два года. Новенький дворец спорта.

По колокамским меркам — дворец. По любым меркам — серьёзно.

Вахтёр Митрич — отставной мичман, бритый наголо, якорь на предплечье — сидел за стойкой, грея руки о кружку с кипятком. Кивнул. Буркнул «здрасьте». Вернулся к «Советскому спорту».

— Доброе утро, Митрич, — сказала Лиля.

— Угу.

— Как ваша спина?

— Угу.

— А жена?

— Угу.

— А если я скажу, что на крыше сидит медведь?

— Угу. — Пауза. Митрич поднял глаза от газеты. — Чего?

— Проверяю. Вы слушаете.

— Бергштейн, — сказал Митрич тоном человека, который видел всё — от шторма в Баренцевом море до Лили по утрам, — иди уже на тренировку, не морочь мне голову, стрекоза.

В раздевалке — новой, с индивидуальными шкафчиками и горячей водой — уже сидела Маша. Одна. В тренировочной форме, волосы убраны, кроссовки зашнурованы. Она сидела на лавке, уперев локти в колени, и смотрела перед собой — не в стену, сквозь.

— Утро, — сказала Дуся.

— Утро.

— Машка! Ты давно тут? — спросила Лиля, плюхнувшись рядом. — меня ждешь?

— С семи.

— Зачем с семи?

Маша пожала плечами. Не ответила. Лиля поняла — бывают утра, когда лучше прийти на час раньше и посидеть в тишине, чем оставаться дома с тем, что у тебя в голове. У Маши сегодня было такое утро.

Лиля ничего не сказала. Только мимоходом, переодеваясь, коснулась плечом Машиного плеча. Легко. Случайно. Или нет.

Подтягивались остальные.

Юля Синицына — ровно в восемь, минута в минуту. Вошла, кивнула всем разом — одно движение головы, экономия жестов. Повесила куртку, достала игровые очки, протёрла стёкла краем майки. Молча. Юля по утрам не разговаривала, как монах до первой молитвы. Только вместо молитвы у неё была разминка.

Алёна Маслова — без пяти. Влетела запыхавшаяся, с красными от мороза щеками.

— Всем привет! Я вчера таааак выспалась! О! А вы слышали, что Тамарка Каренина, ну ведущая и актриса наша областная — снова замуж вышла⁈ И за кого!

— Нет, — сказала Маша.

— Нет⁈ Ну тогда слушайте…

— Нет — это в смысле «только не начинай», Вазелинчик. Какая к черту Каренина с утра?

— Тамарка! Ну которая ведущая! И в театре, и по телику… она же старая совсем! Ей уже тридцать пять, а она с молоденьким совсем, он же Чацкого играет…

— Кто-нибудь, стукните Маслову по голове, у меня руки заняты…

Валя Федосеева прибыла в десять минут девятого. Спокойная, основательная, с термосом, в котором чай — крепкий, чёрный, без сахара. Рядом — Айгуля Салчакова, сегодня необычно тихая. Валя сказала «доброе утро» за двоих. Айгуля кивнула.

Светлана Кондрашова — «Копёр» — ввалилась с размаху, толкнув дверь так, что та ударилась о стену.

— Мороз, минус двадцать два, ветер северо-западный. На дороге встретила собаку, собака посмотрела на меня и пошла обратно домой. Умная собака. В такую погоду добрый хозяин собаку на улицу не выгонит… — Она бросила сумку на лавку. — Привет, Бергштейн. Привет, Волокитина. Привет, Синицына, я знаю — не ответишь, не напрягайся. Привет, Вазелинчик, ты уже за газировкой гоняла? Привет, Валя. Кивни, Айгуля. Отлично. Все?

— Эй! Это Наташка за газировкой гоняет! Она помощник тренера!

— Ха.

— Кстати, а Наташка где? Кого еще нет? Сашка? Изьюрева сегодня не пришла?

— Я тут…

— Вечно я тебя теряю. Аня Чамдар?

— Чамдар уже на площадке, мячи гоняет. Ранняя пташка…

В дверях, тихо, как дым, появилась Наташа Маркова. Папка, секундомер, ручка за ухом.

— Начало тренировки в восемь тридцать, — сказала