Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

Автобус свернул с главной дороги и покатил вдоль высокого забора, за которым угадывалось что-то большое, светлое, новое. Потом забор закончился и открылся вид, от которого Дементьев перестал жевать яблоко, а Князев закрыл книгу.

Для города такого размера спорткомплекс комбината выглядел как инопланетный корабль, случайно приземлившийся между пятиэтажками и промзоной. Три этажа, стеклянный фасад, ухоженный газон перед входом, парковка с разметкой, флагштоки с флагами — красным государственным и синим комбинатовским. У входа — мозаичное панно: рабочий с молотом, спортсменка с мячом, голуби, колосья, всё как полагается, но свежее, яркое, ни одного отвалившегося куска смальты.

— Ничего себе, — сказал Женя Балашов, центральный блокирующий, самый высокий игрок в команде, которого за его размеры прозвали «Лилипутом». Два метра одиннадцать сантиметров, сто семь килограмм, размер обуви — пятидесятый. Когда Балашов вставал рядом с нормальными людьми, нормальные люди начинали чувствовать себя ненормально маленькими. Несмотря на его грозный вид у него был весьма добродушный характер. Людям такого роста и размера нет нужды быть агрессивными.

— У нас в Свердловске областная база хуже. — продолжил он, глядя на спорткомплекс.

— У нас в Свердловске всё хуже, — проворчал Дементьев: — новенький… как с иголочки. А у нас спорткомплекс пятидесятых годов постройки, все уже облупилось…

— У них тут Комбинат, — сказал Князев, снова открывая книгу: — металлургический. Всесоюзного значения. Богатое предприятие, могут себе позволить… тут весь город вокруг них построен.

Автобус не остановился в городе. Проехал центральную площадь с памятником Ленину, проехал мимо Дворца культуры металлургов, мимо торгового центра, мимо школы с нарядным фасадом — и вырвался из Колокамска на горную дорогу, узкую, петляющую среди сосен. Пятиэтажки кончились разом, как отрезало. Воздух за приоткрытым окном изменился — сначала незаметно, потом ощутимо. Дым рассеялся. Запахло хвоей, сыростью, камнем. Горы подступали с обеих сторон — не кавказские, конечно, не альпийские, но настоящие, тяжёлые, покрытые тайгой до середины, с голыми, покрытыми редким кустарником скальными склонами выше.

Дементьев перестал жевать яблоко. Молча смотрел в окно.

— Ничего так, — сказал он наконец: — красиво. Не хуже чем на Кавказе…

Автобус поднимался. Дорога делала поворот за поворотом, уши закладывало от перепада высоты. Сосны стали выше, стройнее, между ними мелькнул ручей — быстрый, белый, прыгающий по камням. Потом ещё один поворот — и дорога вывела на плато.

Первым базу увидел Балашов. Он сидел у окна — лоб прижат к стеклу, как ребёнок в экскурсионном автобусе — и вдруг выпрямился, стукнувшись головой о потолок.

— Мужики, — сказал он. — Смотрите что тут Комбинат понастроил…

База Комбината стояла на краю плато, как крепость — с видом на долину, горы и небо. Несколько деревянных корпусов из потемневшего бруса, крытых зелёной черепицей. Между корпусами — мощёные дорожки, клумбы с последними осенними цветами, фонари. Чуть в стороне — отдельное здание побольше, приземистое, с высокой крышей и широкими окнами. Спортивный зал — видно по пропорциям. Рядом — открытая площадка с натянутой сеткой, разметка свежая, белая, яркая на фоне тёмно-зелёного покрытия.

А дальше, за площадкой, за последним корпусом — горы. Близко. Так близко, что казалось — протяни руку и дотронешься до каменных склонов. Сосны уходили вверх ровными рядами, как солдаты на параде, и где-то между ними поднимался пар — тонкий, белый, почти незаметный.

— Это горячие источники, — сказал Князев, указывая на пар. — Природные. Видите — пар идёт даже сейчас, днём. Значит, температура воды — градусов сорок минимум. Говорят, что для здоровья очень полезно, японские спортсмены постоянно такие ванные принимают, фуро называются.

— Откуда ты всё знаешь? — спросил Дементьев, но на этот раз без подколки. Просто спросил.

— Читаю, — ответил Князев. И добавил тише, почти себе: — Лёша, у нас на свердловской базе ничего такого нет. Нигде такого нет. Я на десяти базах был — нигде.

Автобус остановился у главного корпуса. Дверь зашипела. Пассажиры начали выгружаться — медленно, с хрустом разминая затёкшие после долгой поездки ноги. Молча, что для «Медведей» было нехарактерно — обычно при высадке гремели шутками, толкались, гоготали. Но тут — молча. Оглядывались. Дышали. Воздух был другой — чистый, холодный, колючий, без единого намёка на металлургический дым. Как будто город с его трубами остался в другом мире, за поворотами горной дороги.

— Значит так. — повысил голос тренер: — на мой взгляд мы ерундой тут заниматься будем, но если так начальство сказало, значит сделаем. Матч неофициальный, никакой прессы, никакого освещения нигде, вообще это скорее что-то вроде совместных сборов… совместной тренировки. Местных не обижать, к девчонкам из «Птичек» не подкатывать, никакого алкоголя на сборах! Кого поймаю — мало не покажется. Всем ясно? — нестройный хор голосов уверил его что всем все ясно и что все всё поняли.

— Особенно это тебя касается, Лавров! — повышает голос тренер: — и тебя, Зуев!

— А че, нормально! — откликается Костя Зуев: — чего это меня с этим Графом вместе называют⁈ Я и не собирался ничего…

— Лавров⁈

— Геннадий Валерьевич, — лениво отзывается Андрей Лавров, высокий мужчина с темными, вьющимися волосами и серыми глазами: — ну что вы, право дело. Когда это я к кому подкатывал?

— Всегда вокруг тебя какие-то девчонки вьются! — встревает Костя Зуев: — всегда! Донжуан ты хренов!

— Во-первых, зависть — очень нехорошее чувство, Костик. — прищуривается Лавров: — а во-вторых это они вокруг меня вьются, а не я к ним подкатываю. Что я могу поделать, если привлекаю барышень самим фактом своего существования?

— Я не знаю, что ты там делать будешь, Лавров, но чтобы не вздумал мне! — грозит ему пальцем тренер: — мне не хватало только чтобы потом из Комбината письма шли что у них половина команды беременна! Ты же коммунист, Лавров!

— А че, нормально. Он и старается чтобы коммунистов стало больше, чем капиталистов. Размножается. — снова подает голос Зуев: — почкованием не умеет, вот и лезет в сунь-вынь и трах-тибидох…

— Кастрировать бы тебя… — с неожиданной тоской вздыхает тренер: — был бы прекрасный игрок…

— У него