"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— А герб? — Федька, скрывая уголки рта, вернул руки на рычаги, пока мы не улетели в кювет. — Там птица какая-то… Курица паленая?

— Феникс это, неуч! — рявкнул я, стараясь сохранить каменное лицо, но губы предательски ползли вверх. — Птица такая. Из пепла восстает. Как я.

— Ага, из пепла! — подхватил Орлов. — И прямиком в графья! Ну, Петр Алексеич… то есть, Григорий как там по батюшке… Удружил вам Государь! С такой фамилией только на ярмарке медведей показывать!

Смеялись громко, до икоты. Напряжение последних дней выходило наружу с этим дурацким, нервным хохотом. Я качал головой, забирая патент.

— Тьфу на вас. Ржете, как кони полковые. Титул настоящий. Женевский. А вы…

— Да мы что, мы с почтением, Ваше Сиятельство, — утирая слезы, пробормотал Орлов. — Просто… ну, смешно же! Граф Небылицын! Это ж как поп-расстрига в архиереи!

— Езжайте молча, — буркнул я, пряча бумагу обратно в тепло. — Иначе лишу наградных. Обоих.

— Слушаюсь! — гаркнул Василь, правда глаза его продолжали плясать. — Молчим! Ага!

Федька сосредоточился на управлении, все еще вздрагивая и хихикая в воротник.

Откинувшись на жесткую спинку сиденья, я прикрыл глаза. Глупая шутка, конечно. Но фамилия… хорошая. Русская. С двойным дном. Идеально подходит для попаданца. Для человека, который проектирует невозможное. Строит вездеходы в эпоху карет. Выигрывает войны, которых не было в учебниках.

Небылицын. Что ж, пусть будет так. Главное, чтобы эта сказка имела счастливый конец.

Машина шла ровно, перемалывая версты.

Через час, стравив остатки пара с усталым шипением, «Бурлак» замер у парадного крыльца. Снег под колесами жалобно хрустнул и спрессовался в лед. Выбравшись на звонкий морозный воздух, я с наслаждением потянул затекшую спину, выбивая из головы остатки тяжелых дум. Следом, звякнув шпорами, на землю спрыгнул Орлов. Привычное движение руки к портупее — проверить, легко ли ходит клинок — выдавало в нем напряжение.

Вечер в зиму рано приходит. Двор Игнатовского жил в рабочем ритме — далекий стук молота, перекличка мастеровых, скрип телег, — но эту индустриальную симфонию нарушало инородное тело. Прямо у ступеней, черным монолитом на белом снегу, застыла карета. Строгая, лакированная, без пошлой позолоты, зато с гербом, заметным за версту: сноп пшеницы и весы. Морозовы.

Кучер, укутанный в медвежью шкуру по самые брови, степенно приподнял шапку.

— Анна Борисовна пожаловали, — констатировал Орлов с уважением пополам с удивлением. — Деловая женщина. Везде успевает: что в Версале, что в нашей глуши.

Стряхивая снег с рукава, я кивнул. Анна не из тех, кто вышивает крестиком у окна в ожидании весточки. Визит в мою вотчину означал причину весом в пуд золота. Или пуд проблем.

Промерзшие доски крыльца гулко отозвались под сапогами. Тяжелая дверь легко подалась, отсекая уличный холод. Вместо привычной гари, пороха и машинного масла ноздри защекотал забытый, почти чужеродный коктейль ароматов: сдоба, горячий воск и дорогие духи. Запах мирной жизни, дезориентирующий сильнее легкой контузии.

Из приоткрытой гостиной долетали голоса.

— … а он такой забавный в этом парике! — звенел смех Изабеллы. — Стоит, кланяется, а парик набок съехал, словно у пуделя! Еле сдержалась, чтобы не рассмеяться!

Серебряный колокольчик ее смеха перекрыл низкий, грудной голос Анны. В нем слышалась мудрая, всепонимающая улыбка.

— Ну, скажешь тоже… Ему идет. Придает загадочности. Этакий таинственный инкогнито. Хотя без этой волосяной конструкции он куда лучше. Глаза открыты. А взгляд у него…

Она сделала паузу, подбирая определение.

— Ох, Анна Борисовна, видели бы вы его взгляд на Щеглова! — жарко подхватила Изабелла. — Когда тот раскричался… Петр Алексеевич… он просто гвозди вбивал в него. У меня аж мороз по коже прошел. Щеглов и сдулся, как дырявый кузнечный мех.

— Верю, — задумчиво произнесла Анна. — Он умеет смотреть. Так, что внутри все переворачивается до дна души. Врать бесполезно.

Мы с Орловым переглянулись. Полковник беззвучно хмыкнул в усы, а я почувствовал, как уши начинают гореть. Женщины. Сидят, пьют чай и обсуждают наши тактико-технические характеристики, словно лошадей на ярмарке. Стать, зубы, характер… И ведь бьют без промаха.

Пора заканчивать этот генштаб в юбках. Нарочито громко топнув сапогом, сбивая несуществующий снег, я решительно толкнул створку.

В гостиной повисла тишина. Изабелла и Анна, склонившиеся друг к другу над фарфором, вспыхнули синхронно. Белла прикрыла рот ладошкой, пряча смущение, Анна выпрямилась, но предательский румянец выдавал тему беседы. Перемывали косточки профессионально.

— Добрый день, сударыни, — произнес я, стягивая опостылевший парик и бросая его на консоль. — Надеюсь, не помешали совещанию?

Анна поднялась. В глубине ее теплых темных глаз плясали лукавые черти.

— Здравствуй, Петр, — мягко сказала она. — А мы тут гадаем: когда хозяин объявится?

Взгляд скользнул по моему наряду — чужая ливрея, стоптанные сапоги, дорожная грязь.

— Тебе идет, — уголок губ дрогнул. — Но, надеюсь, маскарад ненадолго? Слухи ходят разные.

Я усмехнулся. Интуиция? С Анной никогда не знаешь наверняка.

— Слухи, Анна Борисовна, быстрее телеграфа, — ушел я от ответа. — А я… я просто вернулся домой.

— Домой… — эхом повторила она. — Это правильно. Дом — это тыл. Особенно когда в нем ждут.

Ее взгляд стал тяжелым, ощутимым физически. «Ну что? — читалось в нем. — Ты обещал. Ты вернулся. Каков следующий ход?»

За спиной деликатно, но настойчиво кашлянул Орлов. Полковник давал понять: он здесь, он все слышит, но уходить и пропускать самое интересное не намерен.

— Чай будете? — нашлась Изабелла, разрывая повисшее напряжение. — Свежий, только заварили.

— Не откажусь, — кивнул я, подходя к столу.

Анна опустилась обратно в кресло, расправляя складки платья.

— Мы тут с Беллой… хозяйство обсуждали. Женские дела.

«Женские». Ну-ну.

Крепкий, обжигающий настой пах сушеной мятой. Изабелла колдовала над пузатым медным чайником, наполняя тонкий фарфор — единственную роскошь, чудом пережившую нашествие Щеглова. Изумрудное крыжовенное варенье, печатные пряники, ржаной хлеб с крупной солью — после месяца на каменных армейских сухарях этот натюрморт выглядел царским пиром.

За круглым столом царила странная диспозиция. В тепле гостиной мой лакейский маскарад казался вдвойне нелепым. Напротив, с прямой, как струна, спиной, восседала Анна, пряча улыбку в уголках губ. С краю, на жестком стуле, примостился Орлов, с опаской поглядывая на хрупкую чашку в своей огромной ладони —