Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

Внизу, в ослепительном утреннем свете, стоял всадник. Пыльный, безликий, как машина. В его руке – не письмо. Тяжелый пергаментный свиток. Алый шнур. Большая, как печать проклятия, королевская печать из темно-красного сургуча. Королевский указ.

«Граф де Виллар?» – голос курьера, хриплый и лишенный всякой теплоты, разорвал тишину. – «Именем Его Величества Короля Людовика Пятнадцатого, вам надлежит немедленно принять королевский указ.»

Я почувствовала, как рука Лео судорожно сжала мою. Его сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его удары через одежду. Воздух стал густым, тягучим, его не хватало. Мой воздух, мой Лео, перестал дышать. Королевские когти впились в наше счастье.

«Я… спускаюсь,» – его голос был хриплым, чужим. Он попытался отпустить мою руку.

«Нет, Лео, не ходи!» – крик вырвался из меня, полный животной мольбы и паники. Я вцепилась в его камзол, видя смерть в его глазах, видя, как рушится наш только что построенный рай. Отнять его сейчас – значило вырвать у меня сердце, легкие, все нутро, оставить пустую, окровавленную рану.

«Я должен, Елена,» – его ладони прикоснулись к моим щекам. Они дрожали. – «Это приказ короля. Отказ…» Он не договорил, но я увидела в его взгляде конфискацию, позор, тюрьму, разлуку. – «Я должен.»

Его поцелуй в лоб был быстрым, порывистым, как прощание с жизнью. Он вдохнул мой запах – последний глоток нашего счастья. Потом развернулся и побежал вниз по лестнице. Не оглядываясь. Он знал. Знает. Если оглянется и увидит мое лицо – разбитое, полное немого вопля – он не уйдет. А не уйти – значит подписать нам обоим смертный приговор.

Я осталась стоять у балюстрады, цепенея от ужаса. Внизу, в холле, воцарилась гробовая тишина. Я видела, как слуги замерли в дверях, как безликий курьер протянул Лео тот роковой свиток. Видела, как Лео выпрямился во весь рост, пытаясь быть скалой, но вся его поза кричала о внутренней агонии.

Монотонный голос курьера, зачитывающего указ, долетал обрывками, но каждое слово вонзалось в меня, как нож: «...Чрезвычайный Посланник... при дворе Дожа Венецианской Республики...урегулирование спорных вопросов... отбыть незамедлительно... не позднее чем через сутки... успешное выполнение... доказательство верности...»

Венеция. Океаны, чужие земли, смертельные интриги. Сутки. Одни сутки! После всей нашей борьбы, после чуда свадьбы, после одной-единственной ночи как муж и жена! «Доказательство верности». Провал означал потерю всего. Титула. Имения. Меня.

Лео стоял, сжимая пергамент. Его костяшки побелели. Он был бледен, как мраморная статуя, но я видела, как бушует буря в его глазах – ярость, бессилие, леденящий страх за меня. Что будет со мной одной? Под прицелом королевских шпионов, на милость завистников вроде де Лоррена? В шато, где еще витал дух нашей свадьбы, где каждая комната напоминала о нем? И все это – завтра?

Боль. Она обрушилась на меня не волной, а сокрушительным цунами. Не душевная – физическая. Как будто огромная рука вцепилась мне в грудь и вырвала все внутренности. Сердце, легкие, душу – одним жестоким рывком. Осталась пустота, зияющая, кровавая рана. Воздух перестал поступать в легкие. Мир померк. Они не просто отнимали его. Они вырывали его с корнем, оставляя меня истекать кровью из только что обретенного рая. Сейчас. Сегодня же.

Курьер что-то сказал сквозь усталость, его голос оставался безжизненным, но слова прозвучали как формальная уступка жестокости приговора: «мои лошади пали бы через милю. Им необходим ночной отдых. Вы выедете на рассвете. Свежие кони будут ждать у ворот с первым светом.»

Лео не отвечал. Он поднял голову. Его взгляд нашел меня наверху. Нашел мои слезы, мой немой крик отчаяния. И в его взгляде, сквозь боль и ужас, я увидела что-то еще. Твердость. Ту самую, что была в Версале. И любовь. Бесконечную, всепоглощающую любовь. Он был графом Вилларом. Он будет бороться. За нас.

Но это знание не облегчало боли. Королевская плата за наше счастье была назначена: разлука. Смертельная опасность для него. Невыносимая пустота для меня. И лишь одна ночь. Одна ночь перед вечностью. Сладкий утренний воздух балкона стал ядовитым, удушающим. Звук его шагов по мрамору холла внизу отдавался в моей пустоте гулким эхом. Сказка умерла. Ее растоптали королевские сапоги. Лео стоял внизу, сжимая свой приговор, а я стояла наверху, истекая кровью от ран, нанесенных королевской волей. Мой воздух уходил, и мир терял краски, звуки, смысл. Осталась только всепоглощающая боль и ледяной ужас перед грядущей разлукой. На рассвете. Навсегда ли?

Натали Карамель

Сердцеед в Венецианской паутине

Глава 1. Разлука как приказ

Бумага. Просто бумага, пахнущая сургучом и пылью. Но она жгла мне ладонь, как раскаленное железо. Королевский указ. Слова на пергаменте расплывались перед глазами, превращаясь в ядовитые клыки. Венеция. Так далеко. Так опасно. А главное – вдалиотсюда. От нее.

Воздух в холле шато был удушлив. Смешались запахи: въевшийся в камни конский пот, приторная сладость вчерашних праздничных лилий и… пыль. Пыль забвения, которой пытались засыпать наше счастье. И тогда – этот звук. Приглушенный, сдавленный, как будто кто-то душит птицу. Елена. Рыдание, прорвавшееся сквозь зубы где-то наверху. Каждый ее вздох вбивал гвоздь мне прямо в грудь. Оставить ее. Слова, от которых сводило челюсти. Оставить ее одну.

Не помню, как ноги понесли меня обратно по лестнице. Каждый шаг отдавался гулкой пустотой внутри. Наш балкон. Наша первая совместная ночь под этими звездами… Солнце, которое еще вчера ласкало ее кожу золотом, сейчас било безжалостно, выставляя напоказ наше горе. Она стояла спиной, хрупкая, как тростинка. Плечи мелко, отчаянно дрожали. Каждая дрожь отзывалась во мне физической болью.

«Елена…» – имя сорвалось с губ хрипло, едва ли не стоном. Боже, дай мне силы.

Она обернулась. И мир рухнул окончательно. Лицо, мое солнце, залитое слезами. Глаза, огромные, полные такой бездонной тоски и беззащитности, что у меня перехватило дыхание. Сердце сжалось в ледяной ком. Я готов был рухнуть на колени, сломать что-нибудь, закричать. Но в глубине этих мокрых глаз… горела искра. Та самая, что спасла нас в версальском кошмаре. Не бросилась ко мне, не зарыдала в истерике. Держалась. Сжимала перила балкона так, что костяшки пальцев побелели. Борется. Моя львица. От этой мысли – гордость и еще большая боль.

«Венеция…» – ее шепот был едва слышен, но прорезал тишину острее крика. Она смотрела не на меня, а на тот проклятый пергамент в моей