Удачи, NPC! - Легендарный гений

'Мышак, ты превратил босса в вонючего йети? Это новый уровень твоей деградации или креативности?'

Или просто фыркнула бы, сказав что-то про 'крысиные методы'? Странно, но… я бы сейчас послушал даже ее издёвки. Лишь бы не этот вой и чавканье.

— На, подавись! — мысленно завопил я, в безумной ярости сунув в полупустой флакон все подряд: последний кристалл, комок грязи и крошащийся кусок хлеба. На! Халява, приди! Хлеб, грязь и крысиные слезы! С любовью, от Микки! СМЕШАТЬ, НЕ ВЗБАЛТЫВАТЬ!

Я просто сунул все в остатки зелья и тряхнул флаконом — как и требовала моя проклятая особенность. Флакон затрясся, заполнившись густой, мерцающей всеми цветами радуги… маслянистой субстанцией с запахом старой жареной рыбы и… подгоревшей каши.

— Фууу… Пахнет… как 'Кривой Клык' в понедельник утром после оркского воскресенья, смешанное со столовой бедняка. — Выглядело отвратительно. Шансов — ноль, но грех терять такую попытку. — Ну хоть вонять будет знатно. Умру — так с ароматом! — Я швырнул это месиво не глядя, прямо в пульсирующее тело чудовища, уже готовясь к финальной атаке щупалец.

Флакон разбился о багровую плоть рядом с одним из только что регенерировавшего последнего глаза. Радужное масло растекалось, не шипя, не разъедая. Казалось, еще один провал… Ну, конечно. Хлебом по слизняку. Эффективно. Аплодисменты. Театральное выступление Мышака Ивана можно считать завершенным… Здесь и закончится карьера не удавшегося актера.

Но Топьенец вдруг замер. Все его щупальца задрожали и обвисли. Десятки глаз остановили свое безумное вращение. Пульсация тела стала неровной, прерывистой. А потом… он начал чесаться.

Чесаться? Серьезно? Оно… сработало? ИЗ-ЗА ХЛЕБА?! Не просто почесаться — он начал бешено, исступленно тереться тем местом, куда попало масло, о ближайшие камни. О да! Вот так! Чеши его, шевелись! Глубже! Да, вот так, рви эту слизь!

Слизь летела клочьями, регенерирующая плоть сдиралась, обнажая что-то более темное. Чесался он с такой силой, что огромное тело начало раскачиваться. Красота-а-а! Лучше любого фейерверка! Система, прости за сомнения! Халява — это святое!

И тут я увидел. Там, где радужное масло соприкоснулось с его регенерирующей розоватой слизью, начали расти волосы. Густые, черные, маслянистые, как у старого медведя. Они расползались по багровой плоти с невероятной скоростью, покрывая босса мерзкой, лохматой шубой. А там, где волосы касались его же собственных щупалец или тела… возникал дичайший зуд. Топьенец буквально раздирал себя крючьями своих же щупалец, пытаясь унять нестерпимое желание чесаться. Он ревел уже не от боли, а от безумного, всепоглощающего зуда. Его собственная феноменальная регенерация работала против него — содранная кожа мгновенно затягивалась… и тут же покрывалась новым слоем невыносимо зудящих волос!

Это был порочный круг: зуд — > расчесывание — > повреждение — > регенерация — > новый рост волос — > еще сильнее зуд. Босс бился в истерике, разбивая камни, хлеща себя щупальцами, погружаясь в воду и выныривая — но ничего не помогало. Мне пришлось изрядно напрячься, чтобы залезть на потолок по каким-то растениям — там меня щупальца не доставали.

Черные, маслянистые волосы покрывали его всюду. Его здоровье начало стремительно падать не от моих ударов, а от его же собственных безумных атак на самого себя и от чудовищного стресса. Полоска таяла на глазах.

Он… он сам себя съедает! Или вычесывает до смерти! Ха-ха-ха! Алхимия, ты гениальная сволочь! Хлеб и грязь! РЕСПЕКТ!

Я наблюдал за сюрреалистичным финалом с одного из самых лучших мест. Отвращение смешивалось с леденящим восторгом.

Я… сделал это? Хлебом… и грязью? Боже, я гений непреднамеренного абсурда. Алхимия Хаоса… Мать твою. Последнее зелье не убило босса. Оно заставило его самого себя убить. Поэзия. Черная, вонючая, покрытая шерстью поэзия. Ирония была настолько чудовищной и совершенной, что даже мне стало не по себе. Главное — не чесаться теперь самому…

Через несколько минут безумных конвульсий огромное тело Топьеносца вздрогнуло в последний раз и затихло, покрытое клочьями слизи, крови и густой, маслянистой шерсти. Иконка босса погасла. В воздухе повис только тяжелый запах гнили, жареной рыбы, подгоревшей каши и… псины. Парфюм 'Победа со вкусом безумия и столовой 'У Бурого'.

Я тяжело опустился на колени, вытирая пот и болотную грязь со лба. Полоска здоровья была на трети, зелья кончились. Но я выжил. Выжил… Хлебом и зудом. Эпично. Надгробную речь себе уже придумал: 'Здесь лежит Микки. Умер, как жил — грязно и абсурдно'. Но не сегодня!

Таймер в углу зрения мигал: 12 ДН 6 Ч 22 МИН. Держись, Спайк… Я иду. С кристаллами, ядом… и новой уверенностью, что халява иногда работает, или карает…не уверен. И где-то в сумке лежал клубочек изумрудной паутины.

Практичность, Иван. Практичность. Лут не соберет себя сам. Хотя… с моей удачей, щупальце вдруг оживет и само полезет в сумку. Или эти волосы поползут…Ну, лучше вообще не буду трогать босса, а-то еще подцеплю эту страшную заразу.

Труп Топьенца, покрытый лохматой черной шерстью и клочьями слизи, выглядел сюрреалистично и отвратительно. Похоже на помесь медведя, слизня и… старого ковра из таверны после оркской попойки". Запах… рыба, псина, гниль, жареная картошка. Парфюм 'Песочница. Апокалипсис Эдишн'. Я осторожно ткнул "Камнедробильником" в ближайший клок шерсти. Она шевельнулась. Я отскочил.

Интересно, если ее собрать… Грорн склепает мне волшалку 'Вечный Зуд'? Или Сакура сошьет модный жилет? 'Последний писк болотной моды от кутюр Микки'.

Нужно было собирать лут и травы, пока хаотичное зелье не придумало вырастить тут что-нибудь еще. Например, оркестр из говорящих лягушек. После сегодняшнего — я бы не удивился. Только попробуйте заквакать! У меня 'Камнедробильник' еще не остыл! И главное… только бы не чесаться… Я нервно потер лапой запястье, бросая взгляд на мерцающую маслянистым блеском шкуру поверженного кошмара. Ладно, пришло время собрать доказательства своей победы, и бежать отсюда, пока псиной не пропитался насквозь. И пока хлеб с грязью не решили создать что-то еще… во мне.

Глава 32

Утро. Если это, конечно, можно назвать утром. Для меня оно наступило где-то на пятнадцатом километре обратной дороги от "Логова Шепчущего Ила", когда солнце, подлая сволочь, решило тыкнуть меня своими лучами прямо в слипающиеся от усталости глаза. Сейчас же оно светило в окна "Кривого Клыка" с издевательской бодростью. А я… я был ходячим, точнее, еле волочащим ноги, воплощением ночного кошмара. Не метафорически. Буквально.

Мои лапы гудели, как улья разъяренных пчел. Каждый мускул стонал отдельной песней страдания. Шерсть была покрыта слоем засохшей грязи, тины и чего-то еще, что пахло как болото после недельной жары,