Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

Мысль была не новой, с этой идеей я приехал в Сечь, но сегодня она перестала быть планом и стала необходимостью. Больше откладывать было нельзя.

Я открыл глаза и выпрямился на ящике.

А потом дверь склада скрипнула, и на пороге появился побледневший Суслик. И по тому, как он переминался с ноги на ногу и мял край рубахи мокрыми пальцами, было ясно, что новости, которые он принёс, нам вряд ли понравятся.

— Кондрат… — выпалил он. — Мы разобрали завал.

Туров повернулся к нему.

— И?

Суслик сглотнул и затоптался на месте, не зная, как именно преподнести новость.

— Там… там это… я не понимаю как…

Эпилог

Злата лежала на чём-то жёстком и холодном, завёрнутая в грубую ткань, которая пахла дымом, серой и чем-то ещё, тяжёлым и чужим, как пахнут вещи, которые долго носил человек, работающий с огнём. Каждый вдох отдавался в груди тупой горячей болью, будто кто-то развёл костёр между рёбрами и забыл его потушить, а кожа на левом плече и предплечье горела так, что хотелось содрать её ногтями, лишь бы прекратить эти мучения.

Девушка разлепила глаза.

Над головой висело небо, чёрное, без единой звезды, как будто кто-то взял и залил его смолой от горизонта до горизонта. Такого неба она не видела ни разу за три года в Сечи, потому что даже в самые пасмурные ночи сквозь тучи пробивался хоть какой-то свет, а здесь не было ничего, только густая, плотная чернота, от которой хотелось зажмуриться обратно и притвориться, что это всё ещё сон.

Злата повернула голову и увидела костёр. Маленький, скупой, из тех, что разводят люди, которые не хотят, чтобы их нашли: пламя едва поднималось над углями, давая ровно столько света, чтобы разглядеть несколько шагов вокруг, и ни сантиметром больше. А за костром, на плоском камне, сидел человек и смотрел в темноту.

Жёсткое обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под бровей, кулаки на коленях. Плащ на нём местами прогорел, обнажая грубую рубаху, а на руках, от пальцев до локтей, кожа была покрыта свежими ожогами, розовыми и блестящими от какой-то мази, но он, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания.

Злата смотрела на него несколько секунд, и из всех людей, которые могли оказаться рядом с ней в эту минуту, этот был последним, кого она хотела бы видеть. Хуже Турова. Хуже Морна. Хуже любой твари из Мёртвых земель, потому что твари хотя бы не притворяются, что тебя не существует.

Шост. Человек, которого она не видела с того дня, когда сбежала из дома, и которого надеялась не увидеть больше никогда. Три года она была уверена, что он остался в столице и забыл о ней, как забывают о сломанной вещи, которую проще выбросить, чем чинить.

А потом он стоял на складе Турова, у правой стены, среди ходоков, и смотрел сквозь неё так, будто видел впервые в жизни. А она давилась яростью и молчала, потому что три года ничего не изменили: он по-прежнему был тем же человеком, для которого её проще не замечать, чем признать.

И вот теперь он сидит напротив, пахнущий серой и остывшей лавой, и молчит, как молчал всегда.

Её отец…

Злата снова закрыла глаза, потому что это была единственная реакция, которая не требовала ни слов, ни движений, а она сейчас не была готова ни к чему из перечисленного. Несколько секунд она просто лежала и слушала, как потрескивает костёр, как ветер шуршит по камням, и пыталась вспомнить, что произошло до того, как мир выключился.

Память возвращалась рваными кусками, как осколки разбитого зеркала, и в каждом отражалось что-то, на что не хотелось смотреть. Склад, полутьма, запах сырого камня и страха. Туров за столом, обещающий её убить с будничным спокойствием мясника, который обсуждает завтрашний заказ. Морн, который торговался за её жизнь так, будто это была обычная сделка, и голос его звучал ровно и уверенно, но Злата видела, как Кондрат отодвигает каждый его аргумент, и понимала, что торг идёт не в её пользу. Серафима у двери, от которой тянуло холодом, как из открытого погреба.

Потом Туров поднялся, и воздух вокруг его руки загустел, закрутился воронкой, и Злата поняла, что вот оно, вот тот самый момент, когда слова заканчиваются и начинается то, от чего не увернёшься. Воздушный кулак полетел ей в лицо, и она даже не успела зажмуриться, когда чьё-то плечо врезалось ей в бок и швырнуло на каменный пол, выбив из лёгких весь воздух разом.

Она лежала на спине, задыхаясь, и мир был расплывчатым пятном из пыли, грохота и чужих криков, а потом взгляд зацепился за единственное, что оказалось в пределах досягаемости: лодыжку Озёровой в сером сапоге, в полушаге от её руки. Серафима стояла над ней и не замечала, потому что вся её ярость была направлена на Турова, и между её ладоней уже рос бело-голубой вихрь, от которого гудел и потрескивал воздух.

Тело сработало раньше головы. Пальцы сами вцепились в лодыжку Серафимы, и дар хлынул наружу, весь, до последней капли, до последнего отголоска, выжимая Злату досуха. Она вливала в Озёрову всё, что у неё когда-либо было, и в этот момент ей было плевать на Серафиму, на Морна, на весь этот проклятый склад. Сейчас в её голове пульсировала только одна простая мысль: если Туров выживет, она умрёт. А Злата Ярцева отказывалась подыхать на грязном полу чужого склада.

Вихрь пересёк склад за долю секунды, и Серафиму выгнуло дугой от мощности, которую она сама не ожидала. Удар впечатал Турова в дальнюю стену, кладка треснула, с потолка сорвались балки, и на несколько секунд Злате показалось, что всё кончено.

Но проклятый Туров каким-то образом выжил. Разумеется. Потому что вселенная ненавидела Злату Ярцеву, по крайней мере девушка считала именно так.

А дальше её почему-то накрыло огнем, и она потеряла сознание…

— Хватит придуриваться, — раздался голос за костром. — Я знаю, что ты очнулась. Ты дышишь по-другому.

Злата открыла глаза и уставилась в чёрное небо, потому что смотреть на него было проще, чем на человека напротив. Несколько секунд она просто лежала, слушая треск костра и собственное хриплое дыхание, а потом задала единственный вопрос, который её сейчас волновал:

— Где мы?

Голос вышел чужим, продранным, как будто его пропустили через тёрку.

— За первым