Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

Пока я листал Ковригина, Надежда разжигала печь и расставляла на стойке ингредиенты. В какой-то момент она полезла на верхнюю полку, достала оттуда небольшой артефакт в виде синего кристалла на медной подставке и принялась его крутить, нажимать, встряхивать и даже, кажется, уговаривать.

— Серафима подарила, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Охлаждает комнату во время приготовления зелий. Незаменимая вещь! Когда работает…

Только вот сейчас кристалл определенно не работал. Надежда повертела его ещё раз, щёлкнула по подставке ногтем, поднесла к уху, как будто надеялась услышать признаки жизни, после чего поставила обратно на полку и выругалась с таким чувством, что у Марека дёрнулась бровь.

— Всё время забываю отнести на подпитку. Ладно, будем работать по-старому.

По-старому означало, что Надежда без малейшего стеснения стянула через голову рубаху, сбросила штаны, оставшись в одной тонкой сорочке на бретельках, под которой не было ровным счётом ничего, и принялась искать фартук, который, как выяснилось, завалился за нижний ящик у стены. Надежда присела на корточки, не нашла, чертыхнулась, встала на четвереньки и потянулась рукой за ящик, и сорочка, которая и без того едва прикрывала бёдра, задралась до поясницы, явив миру то, что никакое нижнее бельё не прикрывало, потому что никакого нижнего белья там и не было.

За спиной раздался грохот.

Марек, который рванулся к Надежде с такой скоростью, будто ей угрожает опасность, снёс по дороге табуретку, и та с оглушительным грохотом полетела в стеллаж, звякнув по банкам. Капитан уже стоял между мной и Надеждой, загораживая её спиной и сжимая в руке куртку, которую он, видимо, схватил на бегу.

Надежда выпрямилась с фартуком в руках и посмотрела на Марека с искренним недоумением.

— Мареша, ты чего? Что-то случилось?

Марек молча набросил ей на плечи куртку, а уши у него были такого цвета, что могли бы служить сигнальными фонарями на сторожевой вышке.

— Милый, — Надежда мягко, но решительно сняла куртку с плеч и вернула её капитану, — солнышко моё, ты сейчас тратишь время, которого у нас нет. Маковая основа варится при температуре, от которой волосы на руках скручиваются, и если я буду стоять у котла в твоей куртке, то через десять минут ты будешь откачивать меня от теплового удара вместо того, чтобы помогать.

Она повязала фартук, который теоретически прикрывал переднюю часть корпуса, а практически оставлял открытыми спину, плечи, большую часть бёдер и всё остальное, на что фартуку попросту не хватало ткани, и повернулась к Мареку.

— К тому же господин Морн давно привык к тому, как я работаю. Мы с ним в этой лаборатории столько часов провели бок о бок, что он, бедняга, даже специально приучал меня одеваться, когда я спускаюсь вниз, в лавку, чтобы покупатели не разбежались. Или наоборот, чтобы не набежали лишние, — она усмехнулась. — Так что убери свою ревность куда подальше, тем более что я для господина Морна старуха, которая годится ему в матери. Ведь правда, господин Морн?

Она посмотрела на меня, явно ожидая подтверждения.

— Чистая правда, — сказал я, не отрывая глаз от книги. — Надежда для меня как родная тётушка. Строгая, заботливая и совершенно не вызывающая никаких непристойных мыслей. Вот ни одной. Вообще. Ни капли.

Мысли, разумеется, возникали. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и женщины в районе сорока всегда нравились мне куда больше, чем двадцатилетние. Но об этом ни Надежде, ни тем более Мареку знать не следовало, потому что капитан при всей своей военной невозмутимости вполне мог решить, что защита чести женщины важнее субординации, а проверять это на практике мне сегодня уже хватило.

Марек забрал куртку, подобрал опрокинутую табуретку, поставил на место и вернулся к стене с выражением лица, которое означало: «я всё принял, я всё понял, но мне это не нравится, и если кто-нибудь ещё раз назовёт меня Марешей при посторонних, я за себя не ручаюсь».

Впрочем, насчёт жары Надежда оказалась права. Как только в котёл отправилась первая порция чёрного мака и печь заработала на полную, температура в лаборатории полезла вверх с такой скоростью, что уже через десять минут одежда превратилась из средства защиты в средство пытки.

Первым сдался Марек, сбросив верхнюю рубаху и обнажив торс, покрытый таким количеством шрамов, что они образовывали собственный узор, более информативный, чем любая магическая печать, и означавший примерно то же самое: «человек, к которому лучше не лезть». Я продержался минутой дольше, чисто из упрямства, после чего рубаха всё-таки отправилась на крючок у двери, где тут же начала парить от жара.

Так мы и работали: Надежда у котла, в сорочке и фартуке, помешивая варево с сосредоточенностью хирурга над операционным столом, я за столом с книгой Ковригина и собственными заметками, а Марек у стены, готовый в любую секунду подать, принести или прикрыть Надежду чем-нибудь, если та вдруг не слишком удачно нагнётся. Сизый, которому я велел сидеть тихо, забился в угол на мешок с сушёной ромашкой и последние полтора часа молчал с таким героическим усилием, что, казалось, от натуги у него сейчас треснет клюв.

Надежда подбросила дров в печь, и температура в лаборатории, которая и без того напоминала преддверие ада, скакнула ещё на несколько градусов. Из угла на мешке с ромашкой донёсся сдавленный стон, потом шипение, потом звук, похожий на свист закипающего чайника, а потом Сизого прорвало.

— Всё! Всё, братан, я больше не могу! Я тут сижу, молчу, как рыба, полтора часа! Это рекорд, между прочим! Реально мой личный рекорд, можешь засечь! И за это время ни слова, ни звука, сижу тихо, терплю, потому что братан попросил, а я тебя уважаю!

— Сизый…

— А кто-нибудь подумал, каково мне⁈ Вы рубахи скинули и вам полегчало, а я свои перья снять не могу! Сижу тут, как гусь в печке, медленно запекаюсь заживо, и никому до этого дела нет!

Он вскочил с мешка и обвёл крылом полуголую Надежду, Марека и меня.

— А я, между прочим, думал, что попал в приличную компанию! Культурные люди, образованные, с манерами! А тут что⁈ У людей вообще стыда нет⁈ Надя в ночнушке, которая прикрывает примерно ничего! Капитан голый по пояс, весь в шрамах, стоит у стены и мышцами играет, как будто выступает на столичном конкурсе женихов! А братан мой так вообще отдельная песня! Сидит раздетый, потный, с