Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Сейчас! Сейчас! Сейчас!.. — трижды вскрикнул Аверин; у него перехватывало дыхание.

Вохромеев был на расстоянии вытянутой руки. Аверин отодвинулся, насколько мог, навалился спиной на борт и опрокинул бы лодку, но вцепившиеся в другой борт пальцы Вохромеева удержали ее в равновесии.

— Если гора не плывет к Магомету, то Магомет плывет к горе, — произнес Вохромеев, вглядываясь в белое, как бумага, лицо Аверина. — Видел я того Магомета, верблюдов у него было много. И лошади... хорошие лошади... И жирафы. Ну-с!..

Дальше Аверин наблюдал все, будто со стороны; даже когда его спеленали и бросили на дно лодки — он и тогда, казалось, не осознал происшедшего. Он просто лежал и смотрел прямо вверх, не видя ничего, кроме каких-то мелькающих в тумане теней. Только когда лодка, чиркнув несколько раз по дну, остановилась намертво и его приподняли сильные руки Диплодока Иваныча, он изогнулся, насколько позволили путы, упал в воду и забился там, как большая рыба, попавшая на мелководье, — захлебываясь, теряя сознание, почти умирая. Когда же его вернули на воздух, он воспринял это как избавление и преисполнился благодарности к своим спасителям.

Диплодок Иваныч понес его, прижимая к груди, как большого ребенка с нелепо торчащими из-под пальто голыми коленками. Аверин не сопротивлялся; в его памяти, как будто разъятой на части, а после кое-как слепленной, прокручивался эпизод виденного давным-давно фильма — как кто-то, безумный, полуодетый, стоящий по колено в воде, подхватывает плавающую дубину и замахивается на человека с бесцветными, как у снулой рыбы, глазами. И кто-то третий в последний миг перехватывает дубину и пригибает сумасшедшему голову к острому, покрытому гусиной кожей плечу. И за кадром кто-то — еще один — смеется, рассыпаясь мелким бисером, смеется, смеется...

Аверин вспомнил то, что с ним случилось, и заплакал.

Он плакал тихо, не меняя безучастного выражения лица, слезы медленно стекали на рукав Диплодока Иваныча и смешивались с пропитавшей его влагой. От рукава пахло кислым, но Аверин не отворачивал лица, словно специально заставляя себя вдыхать запах чужой нечистоты. Он ощущал себя смешным и жалким и был смешным и жалким; он был раздавлен, уничтожен.

Словно протестуя против этого неминуемого вывода, он трепыхнулся, но тут же, повинуясь рукам Диплодока Иваныча, усилившим хватку, снова затих, снова стал жалеть себя; и слезы снова потекли, оставляя полоски на покрытых грязью небритых щеках. И что удивительно: будто бы отключившись, впав в прострацию, он тем не менее ощущал то, что происходит вокруг, и даже, казалось ему, слышал, как вода, растекаясь, продолжает завоевывать новые куски суши; но он ошибался — это шлепали ноги Диплодока Иваныча, с размеренностью автомата разгребавшие мусор на поверхности воды.

«Вохромеев... Где Вохромеев?» — подумал Аверин и вздрогнул. Ему показалось, что по оплошности вопрос прозвучал вслух, и он этого испугался, словно опасался выдать какие-то свои потайные мысли. Но никто не ответил, и он столь же необъяснимо начал успокаиваться, будто впереди забрезжила надежда на лучшее.

Он не смотрел вниз, на воду; видел лишь плечо Диплодока Иваныча, обтянутое синим рабочим халатом, и — в необычном ракурсе — его лицо с гладким, никогда не знавшим растительности подбородком, который покачивался в такт шагам. Но обострившимся чутьем он уловил, что Диплодок Иваныч все больше погружается в воду.

Представил, как Диплодок Иваныч, прижав его к себе, скрывается под водой, подобно танку, форсирующему реку, и возникает снова где-то там, на невидимом за туманом берегу, но уже без него — то есть с ним, с его телом, но уже без него, потому что он захлебнется и его не будет уже.

—- Так и надо, так и надо... — пробормотал Аверин, почти ощущая, как вода заливается в глотку, заполняет легкие...

Диплодок Иваныч одним движением переложил Аверина себе на плечо. Вода зарябила перед самым лицом Аверина; он попытался оглядеться — вокруг была вода и над ней туман, туман...

Аверин бессильно закрыл глаза. Последнее, что он видел, была отдаляющаяся вода. Ему пришла мысль, что танк уже форсировал реку и выбирается на берег и, значит, он, Аверин, умер. Чтобы убедиться в обратном, достаточно было разлепить веки, но он даже не подумал об этом. Мерное движение баюкало его.

— Как хорошо... — зашептал он чуть слышно, — как хорошо!..

Дальше в его сознании как будто случился провал. Он открыл глаза, когда его положили на темные от влаги доски, давным-давно отполированные тысячами ног, а теперь подгнившие, с торчащими шляпками гвоздей. Над ним сквозь туман проглядывала сторожевая вышка — он отметил бездумно, что вчера отсюда вышки видно не было и, выходит, туман поредел. Снизу доносился скрип — словно кто-то переминался с ноги на ногу на ступеньках.

Долгое время ничего не менялось. Потом послышались приглушенные туманом всплески и что-то сказал голос Вохромеева. Аверин напрягся, вслушиваясь, — так, что веревки, которыми был опутан, врезались в тело. Но больше снизу не донеслось ни звука.

— Зачем?.. — прошептал Аверин.

И тут доски под ним затряслись, и над площадкой взошла размытая туманом голова Вохромеева. Он перешагнул через Аверина и полез на сторожевую вышку.

— Я сдался, — сказал Аверин, глядя на удаляющиеся подошвы сапог. — Я ваш, делайте, что хотите.

— Мой будешь, когда перестанешь думать: «сдался — не сдался», — ответил Вохромеев, растворяясь; слышно было, как он прошел по настилу.

Установилась тишина, нарушаемая лишь бесконечным скрипом. Аверин забылся. Он вглядывался в туман, понемногу теряющий белизну, но был как во сне и ощущал как во сне. К действительности его вернули удары весел по воде и голос Семена. За мгновение до этого Аверину показалось, что он нашел ответ на какой-то важный вопрос. Оставался миг, чтобы расставить все точки, но вот этого мига как раз и не хватило.

Судя по репликам Семена, карлик никак не мог причалить и ругал за это Диплодока Иваныча. Аверин сделки последнюю попытку вспомнить, в чем же заключались вопрос и ответ, но вспомнил лишь ощущение собственного удивления, почему столь простое решение не пришло к нему раньше.

— А... все ясно, мираж, мираж... — сказал он. — Легче верить, что выход есть и ты знал, каков он, да забыл...

Он замолчал, потому что доски под ним опять затряслись и на площадку поднялись Семен и Диплодок Иваныч.

— Приподними его, — деловито сказал карлик.

Толстые пальцы Диплодока Иваныча взяли Аверина под мышки и подержали на весу, пока Семен опоясывал его еще одной веревкой,