Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Она ускользала, как вода из пригоршни, но, казалось, достаточно сделать одно последнее усилие, и все станет на свои места. Аверин сосредоточился на этом усилии и не заметил, как стоящая на ребре небесная твердь опрокинулась на него. Лишь ощутив ее тяжесть, он испугался и закричал, но крик получился беззвучным — потому что Аверин вместе с придавившим его небом провалился куда-то, где спрессованную тишину невозможно раздвинуть голосом.

Возвращался назад он медленно, с остановками, вспоминая и вновь забывая, кто он и почему здесь оказался. Когда же наконец пришел в себя, обнаружил, что лежит в темноте на гладкой деревянной скамье. Он сел, опустил ноги на пол и только тут удивился тому, что не связан.

Хотелось пить. Он провел сухим языком по губам — как наждаком. Доносились шорохи, выдававшие чье-то близкое присутствие, но он не стал просить воды — боялся показать, что очнулся. Лучше было остаться как можно дольше одному и обдумать свое положение.

Странно: в который раз он пытался «обдумать свое положение»,  но ничего не получилось — словно мешало что-то. Вот и сейчас в голове не было ни одной законченной мысли; он поймал себя на том, что думает какими-то неясными образами, наползающими друг на друга — так по рассеянности фотографа в одном негативе совмещаются два, а то и три-четыре независимых изображения.

Непонятно, как выстроилась цепочка: жена — Надежда — Семен. Он попробовал восстановить логическую связь. Жена виновата, что он сошелся с Надеждой. Надежда — что он оказался здесь. Семен... Господи, почему именно Семен?..

Он ударил кулаком по скамье и, забыв о намерении затаиться, выкрикнул:

— Я сошел с ума! — сделал паузу. — Нет, я не сошел с ума! У меня есть, были и будут руки! Я не сошел с ума! Надо взять себя в руки! У меня есть, были и будут руки! Я не сошел с ума!

— Даже к очень бурым скалам обращался с каламбуром, — пропищал голос Семена. — Ишь чего: взять себя в руки. Ты сначала руки в руки возьми.

Аверин понял, что голос идет сверху. Он поднял глаза, но и там была непроглядная темень.

— Я не сошел с ума... — повторил Аверин, с трудом ворочая языком.

Сверху стукнуло, будто в потолке закрылся люк.

Аверин прилег, но тут же перекатился на бок и испуганно вскочил — показалось, что останавливается сердце.

— Если сидеть — не остановится, да? — спросил он у себя, кривя губы в подобии усмешки, но все-таки не лег снова, а остался сидеть, прислонившись к обшитой досками стене и неловко свесив не достающие до пола ноги.

Чтобы не думать о сердце, он заставил себя вспоминать ненужные подробности далеких событий — например, как после свадьбы ездили с женой к морю и какое было лицо у таксиста, который вез их с вокзала в местечко со смешным названием... как же оно называлось?.. Но не в этом дело — важно другое: у таксиста глаза были странного желтого цвета, над левым родинка, как спелая вишня, на щеке — тонкий шрам, уходящий под широкую повязку, окольцевавшую горло. Господи, да что же особенного было в этом таксисте, который совсем не смотрел на дорогу — сидел вполоборота и поминутно гоготал, рассказывая допотопные анекдоты...

Вот оно! Сошлось, наложилось одно на другое — то, что у таксиста было лицо Гаджиева из недавнего сна, и слово «допотопные». Приступ слабости опять сменился возбуждением.

— Потоп! — выкрикнул он. — Потоп! Ковчег!..

Он принялся ощупывать стены, все более убеждаясь, что находится в чреве корабля. С трех сторон узкого помещения стояли скамьи, между ними был втиснут вделанный в пол овальный стол. У четвертой он споткнулся о какой-то ящик и ударился грудью о что-то круглое; на ощупь понял — бочка. На бочке стояло нечто похожее на клетку из тонкой проволоки. Дверей в комнате не было, а потолок нависал над самой головой — Аверин без труда коснулся его.

— Какой еще корабль? — сказал он, опускаясь на скамью. — Просто подвал.

Несколько минут просидел молча, без движения. Вдруг всплеснул руками.

— Не может быть это подвал. Залило бы уже. Потоп, потоп...

Представил страшную картину, как в подвал сверху обрушивается поток вязкой, будто смола, воды. Опять вспомнил, что дом Надежды у реки, в низине. Словно наяву, увидел ее лицо с широко раскрытым ртом, плавающее в черной воде. А в ней задыхается ребенок — его ребенок, его сын. И одновременно он — не только неродившийся сын Надежды, Аверина и Надежды, но и другой сын Аверина, умирающий от астматического удушья.

Надо было что-то делать, как-то помочь.

— Выпустите меня! — закричал Аверин и забарабанил по потолку.

Он кричал и стучал бессчетно, пока вконец не обессилел. Замолчав, он внезапно ощутил, что вокруг полно звуков; впрочем, он не мог вычленить их из тишины и даже не мог поручиться, что они существуют вне его.

— Я слышу, как бьется мое сердце... — прошептал он и в ту же секунду опять почувствовал, что сердце зависает, упал на скамью и продолжил шептать; — Это же было, это же было уже, это сегодня было уже... Тогда не остановилось и сейчас не остановится...

Наверху скрипнуло. Аверин сразу забыл про сердце. В потолке открылся люк, через него проник снопик неживого света, в котором мелькнула, со стуком развернувшись к ногам Аверина, веревочная лестница с деревянными перекладинками.

— Диплодок, лучину подай! Лучину подай, лучину! — сказал голос Семена.

— Лучину! — ответил талое Диплодока Иваныча.

В люк просунулась рука с горящей щепкой, а за ней все в провалах теней обезьянье личико Семена.

— Ну что, драться будешь еще или как? — осведомился карлик.

Аверин промолчал.

— Ладно, — сказал Семен. — На, подержи лучину. Ну же, быстро!

Аверин подчинился. Неверный свет волнами побежал по комнате, выхватил из мрака блеснувшую золотом пустую раму на стене. Лестница закачалась, и чуть выше головы Аверина на верхнюю перекладинку ступила маленькая ножка. Семен спускался, держась одной рукой и другой прижимая к груди миску.

— Диплодок, ты гляди сюда, не отвлекайся, мать твою! — крикнул он.

— Твою! — ответил Диплодок и показался в люке.

— Боишься меня? — сказал Аверин, поводя лучиной перед собой.

— Не боюсь, но ведь от тебя чего хочешь ждать можно. Вот я и жду. Тем более сейчас, когда ты небось одурел от скуки. Сутки без приличного общества.