Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

вспомнил, что руки — пусть даже вместо них змеи — свободны, и попробовал защититься ими, но лучше бы не делал этого. Руки с десятью пальцами, широкие, как совки — его и не только его руки, — выбрались из клубка на столе, как из клейкого теста, но вместо того, чтобы подчиниться Аверину, принялись бить что есть мочи по панцирю, который глухо затрещал под ударами.

— Время! — закричало жутким голосом то, что раньше было Вохромеевым.

У Аверина оборвалось сердце. Клубок на столе окончательно распался, и на помощь двум невероятным рукам, раздирающим его панцирь, устремились еще три. Стекло под их ударами отслаивалось, и руки отрывали его длинными полосками.

— Время! — опять закричал страшный голос.

Зрение Аверина выхватывало происходящее с ним и вокруг него несвязанными фрагментами, и требовалось усилие, чтобы сменить один фрагмент другим — как в заедающем эпидиаскопе. Он с трудом оторвал взгляд от рук, глянул туда, откуда шел голос, и сквозь паутину трещин увидел, что головы срастаются, входят одна в другую и невозможно разобрать уже, сколько глаз смотрит на него.

Этот многоглазый взгляд притягивал его, обволакивал растрескавшийся панцирь липкой слизью. Аверин сообразил, что будет дальше: слизь начнет разъедать стекло, оно сделается мягким, пористым, и руки войдут в него, как в губку, и тогда между ним и глазами, что смотрят сверху, с боков — отовсюду! — не останется никакой преграды. Почему-то он боялся не рук, которые продолжали, как заведенные, отрывать полоски стекла, а именно глаз. Он не мог отвести взгляда — хотел, да не мог — и потому упустил момент, когда напротив остались только эти два глаза.

Два огромных черных зрачка в обрамлении иссеченных красными прожилками белков нависли над ним. И голова у существа тоже вдруг оказалась одна — но какая-то вытянутая, с нечеткими очертаниями, плавно огибающая светильник. Глаза были в центре ее, на вогнутой поверхности, чуть ниже темнел вывернутыми ноздрями нос, а под ним что-то шептал рот, в провале которого виднелся темно-красный, цвета обветренного мяса, язык. Пронизывающий взгляд не отпускал Аверина, все крепче привязывал его к себе, целиком поглощал его внимание, и, когда руки, которых, непонятно как, стало две, разорвали превратившийся в губку панцирь, Аверин даже не заметил этого. Он погружался в черные зрачки, растворялся в них и уже сам смотрел этим взглядом — теперь это был и его взгляд.

Да вот незадача: он сам быт уже не он, а кто-то другой — страшный, непонятный. Аверин становился частью непонятного существа, врастал в него и подчинялся ему; он еще продолжал бороться, на короткие мгновения пробивался наружу и тогда вновь видел существо со стороны — оно, ни на что не похожее, расположилось, охватив собой стол, и не сводило глаз со светильника. В следующую секунду Аверин уже смотрел на светильник глазами существа, смотрел и ощущал, как убыстряется падение в черную бездну — оно, оказывается, и не прекращалось, он просто забыл, что падает. И по мере падения покидать существо было все труднее, бездна затягивала, как трясина. Да это и была трясина! Он ошибался, думая, что летит в свободном падении, а его засасывало, засасывало, засасывало... Как он мог так ошибиться и как поздно понял свою ошибку! Ничего нельзя было изменить — он исчезал. «Все... конец...» — покорно, последней перед угасанием мыслью отреагировал его мозг, и, уже не понимая ни произносимых слов, ни того, откуда они появились, Аверин прошептал, как выдохнул, ртом невероятного существа:

— Дети там... мальчики... мальчики...

И тут же этот рот взревел голосом того, что раньше было Вохромеевым:

— Время!

Светильник повело в сторону, и это было последнее, что увидел Аверин. Темнота упала на него, а когда схлынула, накренившийся светильник остался единственным его воспоминанием.

Он очнулся и увидел, что лежит голой грудью на столе. Первым пришло ощущение зябкости; он задрожал, как в лихорадке. Сходное состояние было и у мужчины, сидящего напротив Аверина, — он клацал зубами и трясся, его волосатая, в складках жира грудь колыхалась, как студень. Так продолжалось несколько минут. Оба молчали; мужчина, впрочем, пытался что-то сказать, но разевал рот беззвучно, как рыба, выброшенная на берег. Аверину же едва хватало сил, чтобы удерживать ускользающее сознание, — как будто он балансировал на верхушке высоченной колеблющейся пирамиды и весь был поглощен сохранением равновесия. Мужчина существовал вне его пространства.

Колебания пирамиды постепенно затухали. Наконец Аверин оторвался от стола, с удивлением оглядел свою наготу. Мужчина тоже зашевелился и приподнялся над столом, опершись на кулаки, — из-за столешницы показался его округлый живот; отвислые, мелко трясущиеся щеки придавали ему сходство с большим хомяком. Оба продолжали молчать. Аверин потянулся к одежде, лежащей на полу; кожа болела, как опаленная огнем, каждое прикосновение было мучительным; он одевался, стараясь не сгибать руки и ноги, отчего движения были, как у куклы, которую дергают за веревочки. Одевшись, он взглянул на мужчину.

Перед ним сидел человек с широким лицом, на котором выделялся крупный мясистый нос; от крыльев носа к углам рта шли глубокие борозды, составлявшие вместе с толстой верхней губой равносторонний треугольник; прямые длинные волосы падали ему на уши, но спереди сквозь легкий пушок проглядывала лысина; его темные глаза блестели из-под густых бровей, отражая пламя светильника. Было в его облике что-то неестественное, настораживающее, и до Аверина внезапно дошло — что именно: у этого человека не было возраста, ему могло быть и двадцать, и пятьдесят.

Мужчина издал горловой звук, наклонился и стал шарить под лавкой, на которой сидел. Его голая спина, горбом торчащая из-под стола, то и дело вздрагивала. Выпрямившись, он бросил на стол ворох одежды, просипел что-то и полез под другую лавку, справа от себя. Достав оттуда еще одежду, он немного передохнул, передвинулся на противоположную сторону и проделал то же самое слева. На столе выросла груда рубашек, брюк и белья — все измятое, несвежее.

Возня под лавками утомила мужчину. Он сел и уставился в одну точку; если бы не напряженное дрожание подбородка, могло показаться, что он спит с закрытыми глазами. Аверин тоже почувствовал страшную усталость, но не успел он сесть, как мужчина булькнул горлом, словно внутри у него пробило какой-то клапан, и замедленными движениями стал перебирать вещи, лежащие на столе.

Каждую разглядывал, прикладывал к себе, опять подносил к глазам и вертел так и этак, чтобы на нее получше падал свет. В зависимости от результатов осмотра вещь либо оставлялась на столе, либо летела на пол.

Отобрав одежду,