Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я присел рядом, перевернул лежащего лицом вверх. Нашелся, пропавший, но — поздно…

— Шею свернули, мертв, — я встал. — Вот буквально недавно убит, окоченеть еще не успел.

— Да что ж это такое творится⁈ — взорвался Рукавишников. — В собственном доме покою нет! Иван Степаныч! — крикнул он дворецкого. — Отправляй за полицейскими и снова за доктором.

— Пойдемте посмотрим еще одно место, — я потянул деда за рукав.

Мы вышли в коридор, где я заметил мелькнувшую тень. Может быть, мне показалось, но проверить все равно надо.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь у стены. — Иван Васильевич, здесь есть какой-нибудь тайный ход?

— Ушлый ты, Федя. Как узнал-то? Тут мои ребятишки, когда маленькими были, в прятки играли. Так кроме них никто этим ходом и не пользовался. Построили еще при прежних владельцах, — он подошел к стене, надавил тростью на одну из плашек паркета у плинтуса — и часть деревянных резных панелей отъехала в сторону. — Прежний владелец, надворный советник Николай Ефремович Ефремов, получил во владение Рождествено по указу императора Павла. Он-то тут тайных ходов и понастроил. Да и сам покойный император Павел Петрович большой затейник был по части всяких подземных ходов, тайных комнат и прочей европейщины. Возьми хоть Михайловский замок, хоть Приоратство Мальтийского Ордена — там без карты войдешь и обратно никогда не выйдешь, такая путаница. Или Гатчинский дворец взять — та же картина. А здесь все ходы, какие обнаружились, велел намертво заделать. И этот тоже. Как он оказался открытым? — удивлялся дед, пока шли тайным ходом.

Через ход вышли прямо к пруду. Крутой спуск вел к берегу, где у самой воды лежало еще одно тело. На другой стороне пруда в вод качалась брошенная лодка.

— Вот прямо смотрю и мне сейчас на ум романы господина Крестовского приходят, — проворчал дед. — «Петербургские трущобы», там тоже трупы во множестве лежат — на каждой странице. И ведь тоже там все началось из-за наследства, — Рукавишников вздохнул. — Васькиных рук дело, тут даже и предполагать нечего. Сильно он обижен на меня, что тебе, Федя, самые лакомые куски отписал. И опекуном не его назначил, хотя Васька просился. Но — дать ему власть над деньгами, это все равно, что коту мышь доверить. Не в дело деньги пустит, а на всякие излишества, причуды да затеи потратит.

— Следователю о своих подозрениях сообщите? — осторожно поинтересовался я.

— Нет. И ты молчи, — дед нахмурился. — Сам разберусь, все-таки родная кровь — не водица. Посторонних в такие вопросы пускать нельзя. Сор из избы выносить, Федор, последнее дело.

И он повернулся спиной к пруду.

— Это не покушение в прямом смысле, — продолжил дед, уже когда шли по длинному потайному ходу обратно в дом, — это предупреждение мне, от сынка моего дорогого. Мол, одумайся, пойди на мировую, признай меня единственным наследником. А вот ему! — тут Рукавишников остановился, стукнул тростью об пол и, сложив пальцы в крепкую фигу, потряс ею в воздухе. — Подавится, каждой копейкой подавится. Я уже столько всего отписал. Что ему, что дочери, Елене. Тут уж по Петербургу слухи давно ходят, что Набоков Владимир Дмитриевич на деньгах женился… Так оно и есть. А Васька… Васька зятем вертит, как хочет…

Вечер прошел в беседах со следователем, опросили всех, потом жандармы увезли труп с пруда, чей — пока неизвестно.

Личный врач Рукавишникова, второй раз за сегодня посетивший Рождествено, констатировал смерть лакея Прокла.

— Это какую силу иметь надо, чтобы вот так, одним щелчком, шею человеку сломать? — он поцокал языком. — И если судить по тому, как голова была свернута, преступник не просто силен был, он еще и высокого роста. Вот прямо как вы, господин Рукавишников. Вот тот злодей, что у пруда застрелен был, как раз по росту и подходит. И стреляли-то в него с близкого расстояния. Собщник лишнего свидетеля убрал, — строил предположения доктор.

Семейного врача звали просто — Иван Сергеевич. Он был маленьким, кругленьким и добродушным.

— Раз уж я здесь, пройдемте, гляну еще раз вашего отравленного, — предложил он.

Когда вошли к Анисиму, экономка, Глафира Семеновна, встала.

— Как Анисим? — спросил Рукавишников.

— Спит, — тихо ответила экономка. — Жар спал, но я все равно компрессы на голове меняю.

— Правильно делаете, Семеновна, — одобрил ее действия врач.

Он был частым гостем в Рождествено — и по делу заезжал, и просто так, не забывал заглянуть к старому приятелю на ужин или обед. Домочадцев — если не всех, то тех, кто работает в поместье давно, Иван Сергеевич знал хорошо. Так что его обращение к экономке по отчеству не удивительно, и никто не посчитал это неуважением.

— Первую помощь грамотно оказали, — Иван Сергеевич прошел к кровати, поднял руку больного, проверил пульс, глядя на часы. Потом снял с головы Анисима влажную тряпицу и потрогал лоб. — Еще бы пять минут — и все, спасать бы некого было. Кстати, Иван Васильевич, проверил я морс, которым вас угостить хотели, и вот что думаю…

Он подошел к Рукавишникову, взял его под руку и вместе они вышли из спальни. Я за ними. Закрывая дверь, заметил, как экономка, прежде чем положить компресс на лоб приказчика, быстро поцеловала его в щеку и прошептала сердито:

— Вот только вздумай мне умереть! Я же тебя, Анисим, с того света достану!

Я улыбнулся — страсти, прямо-таки, шекспировские. Оставив престарелую Джульетту разбираться со своим потрепанным жизнью Ромео, догнал деда и доктора.

— … не ошибаетесь? — уточнял что-то дед, когда я подошел к ним.

— Да куда уж точнее? — Иван Сергеевич снял очки, протер стекла белоснежным носовым платком и снова водрузил их на нос. — Растительный яд. Судя по вашему рассказу — клещевина. Что-то посерьезнее бы добавили в морс, так быстро не откачали бы. Завтра с утра распорядитесь, чтобы Анисиму кроме киселей ничего не давали. День путь на кисельках поживет. А там кашки можно, жиденькие и бульоны — куриные, рыбные. Но я завтра еще заеду, проверю, как он.

Когда проводили врача, я посмотрел на деда, осунувшегося и как-то враз постаревшего.

— Дед, а ведь ты так и не поел, — напомнил ему.

— Да какая тут еда, — он