"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

Он тогда пропустил в Россию все, что пришло. Не хотел привлекать внимания, показывать хоть намеком, что готовится военная операция, как хотел бы Горн. Смотрел с крепостной стены Риги, как идут нескончаемой вереницей обозы с людьми, явно же усиливающими Москву.

Инженеры, пушкари, корабелы, архитекторы — все они стремились к русскому царю. Горн не раз пытался перекупать их, оставлять у себя на службе в Риге или Ревеле. Он сулил им чины и уважение, но хитроумные голландцы и немцы лишь вежливо кланялись и ехали дальше. Они прекрасно понимали: в нищей, зажатой в имперские тиски Ливонии никогда не заплатят столько полновесного серебра, сколько щедро отсыпали в дикой Москве за их знания. Это унижало Горна. Унижало его королевство. И Псков стал его личной, кровавой местью.

Сейчас Горн по-хозяйски восседал на массивном, крытом потертым бархатом стуле в разоренном доме псковского воеводы. Фельдмаршал, после зачистки Пскова, отказывался что-либо делать, картинно вздыхая и ссылаясь на то, что невероятно устал от трудов праведных. Да и откровенно же обиделся, что не ему доверили брать Новгород.

Но было то единственное, от чего он не уставал никогда, и чем никогда не пренебрегал — упиваться собственной властью. Судить, решать судьбы людей.

Генерал-губернатор Ливонии был человеком искренне верующим. И речь здесь шла вовсе не о религии. Он свято верил в то, что отныне находится на своей, по праву сильного взятой территории. В своих мыслях он уже окрестил эти земли «Восточной Ливонией». Горн морщился, пробуя на вкус варварское слово «Псков», и всерьез подумывал о том, что название города совершенно не соответствует тем новым европейским реалиям, которые он сюда принес. Какое-нибудь «Плескау» или «Ост-Ливландия» звучало бы куда благозвучнее для шведского уха.

Горн вальяжно перевел холодный взгляд на стоявших перед ним троих мужчин. Один из них еще недавно был тут хозяином. А теперь избит и поставлен на колени, как раб.

Швед не смотрел на псковского воеводу как на равного себе или хотя бы как на человека высокого достоинства. Нет, все московиты для него сливались в одну серую массу. Все они были грязными варварами, которые обязаны кланяться ему — просвещенному европейцу.

Горн действительно считал себя интеллектуалом высочайшего полета, ведь в его личном обозе путешествовала целая библиотека: там было почти десять толстых книг на латыни и немецком, большинство из которых он, правда, до конца так и не осилил. Но ведь книги есть. Как-нибудь, когда-нибудь…

— Что прикажете с ними делать, ваша светлость? — хмуро спросил ротмистр Отто Сейшерн.

Молодому шведскому дворянину категорически не нравилось происходящее. Сейшерн был солдатом чести, и ему претило выполнять то, чего требовал генерал-губернатор. Отто и вовсе казалось, что первыми начинать войну, да еще и таким подлым образом — сродни тягчайшему государственному преступлению.

Хотя, конечно же, он беспрекословно, как и подобает, выполнял все приказы. Сейшерн понимал, что генерал-губернатор, и до этого отличавшийся жестоким, садистским нравом даже по отношению к собственным подданным шведской короны, по своей воле развязал эту бойню.

Ротмистр успокаивал себя лишь тем, что он, простой офицер, скорее всего, не знает каких-то высоких политических мотивов, сподвигших правительство в Стокгольме к этим боевым действиям. С другой стороны — он военный. Его долг — подчиняться. Как и сегодня утром, когда ему приказали сперва жестоко избить псковского воеводу и его дьяка-помощника, а затем, окровавленных и униженных, бросить на колени перед восседающим, будто римский император, фельдмаршалом Горном.

План Горна был поистине дьявольским в своей простоте. Он использовал ту самую слабость русских, которая его так раздражала — их жадность до европейских специалистов. Может не жадность воеводы, но из Москвы приходило такое число грамот с требованием «оказать содействие», «расположить», «обеспечить», что воевода старался не чинить никаких препятствий, всегда держать все двери и ворота открытыми, чтобы и быстрее выпроваживать дальше иноземцев.

Рано утром, за пару часов до рассвета, к Великим воротам Пскова подошел огромный обоз. С виду — типичный поезд иноземцев-наемников и купцов, которых русские ждали с распростертыми объятиями. На деле же под суконными плащами и в крытых повозках скрывались три сотни лучших шведских гренадеров. Элита, которую Горн отбирал и натаскивал лично.

Они заговорили с караулом на ломаном немецком, посулили золото, показали бумаги с печатями, состряпанными в Риге. Расслабленный, ничего не подозревающий гарнизон, уверенный, что войны нет, открыл ворота.

И тогда «европейские розмыслы да мастеровые» достали из-под плащей короткие клинки и заряженные пистоли. Сонная, растерявшаяся стража была вырезана за минуты. Следом в открытые ворота, сминая остатки сопротивления, лавиной влетела тяжелая шведская кавалерия. К моменту, когда солнце поднялось над куполами псковских церквей, город был залит кровью и полностью перешел под контроль короны.

Воевода, старый грузный человек с разбитым в месиво лицом, тяжело дышал, стоя на коленях. Его седая борода слиплась от крови. Он поднял тяжелый взгляд на шведа. Взгляд несломленного человека, но того, кто явно сожалеет о своей ошибке. Готов был бы и зубами впиться в горло шведскому генералу, но не пускают и сил уже нет.

— Будь ты проклят, пес ливонский… Без объявления… аки тати в ночи пришли… — прохрипел воевода, сплевывая на паркет красный сгусток. — Царь придет… на куски вас, собак, порвет…

Ротмистр Сейшерн дернулся, чтобы ударить пленника эфесом за дерзость, но Горн ленивым жестом остановил его. На тонких губах генерал-губернатора заиграла презрительная улыбка.

— Царь? Ваш малолетний щенок, играющий в солдатиков? — Горн усмехнулся, поправив кружевной манжет. — К тому моменту, когда ваш царь узнает о падении Пскова, здесь будет стоять половина шведской армии. А вы, варвары, усвоите урок просвещенной Европы.

Горн брезгливо поморщился, достал надушенный платок и прижал его к носу, словно запах русской крови оскорблял его обоняние. Напускное. Этот нос привык и к дерьму и к запаху гнили, миазмов. А в Пскове на удивление всего этого привычного и не было. Только что запах крови.

— Выпороть их прилюдно на торговой площади, — спокойным, будничным тоном вынес свой вердикт нынешний верховный судья Пскова. — Кнутом. До костей. Чтобы весь город видел, чего стоит власть их царя. А тех, кто выживет после экзекуции, заковать в кандалы и отвезти в Нарву. Кинуть в сырой каземат. Мало ли, вдруг этот мусор еще пригодится нам при подписании мирного договора с московитами для обмена пленными. Уведите скот.

Сейшерн побледнел, скрипнул зубами, но козырнул. Так относится к дворянам? К служивым людям? А если он, ротмистр Сейшерн, окажется в плену? Такое же унижение