По следу из розовой пыльцы - Мария Камардина

Не вернутся.

Не вернётся.

Не…

Аррр, ко всем чертям с матерями пусть катится этот Кощеев, я сама его в конце концов загрызу!

Обижать друзей не хочется, и бодрость у меня выходит вполне натуральная. По приезде мы наскоро перекусываем, а потом три часа всей компанией позируем для Лёхи, не увернулись ни Влад, ни сам Адамов. Тот, правда, и не особо возражал, согласился примерить предложенную рубаху, чёрную с серебряной вышивкой, и показал самые, на его взгляд, красивые места. Деревянные колодцы, золотарниковое поле, клеверная лужайка у кладбища, старая церковь – весьма живописная, – полянка в лесу недалеко от опушки, с ручейком и причудливыми корягами…

– Ну хорошо, закончили! – объявляет наконец фотограф. – Все молодцы, фотки улёт, серьёзно, дома сразу за обработку сяду, и свет шикарный…

Он говорит что-то ещё, но я уже не слушаю. Ловлю за шкирку Сашку, который для пущей красоты после недолгих уговоров превратился в медведя, и жалуюсь:

– Ноги гудят. Довезёшь?

Супруг лениво ворчит, но позволяет усесться на его широкую спину. Лёха обрывает себя на полуслове, издаёт неразборчивый восторженный возглас и снова хватается за камеру, вокруг хохочут, но Сашке уже тоже надоело позировать, и к дому он бежит легко и плавно, совсем не по-медвежьи. Я держусь за шерсть, подставляю лицо встречному ветру, прикрываю глаза и на несколько минут всё-таки чувствую себя счастливой и умиротворённой.

Солнышко светит, птички поют, рядом друзья, из-за дома тянет ароматом шашлыка – Кожемякину надоело фотографироваться ещё раньше, и он занялся готовкой. У меня всё действительно хорошо: есть любимый человек, есть драконы, есть новая интересная работа, а на Кощеева я, если что, опять пожалуюсь Саламандре, и тогда всё станет ещё лучше…

Я соскальзываю с медвежьей спины перед самым крыльцом, и тут же из дома выходит хозяин. Ловит мой взгляд, улыбается и кивает, словно продолжает начатый разговор.

– Вот теперь сможешь. Идём.

Я слегка удивляюсь, но быстро соображаю, что речь о колодце. Иду следом за некромантом, старательно удерживаю ощущение покоя, гармонии и светлой радости, перебираю внутри себя стихии, и те охотно отзываются. Может, и прав Адамов, может, и впрямь для того, чтоб позвать живую воду, не нужно быть огромной и чешуйчатой…

Сад и огород привели в порядок, но сегодня на клумбах цветут не бархатцы, а петунии: белые, розовые, малиновые, фиолетовые. Красиво. Кожемякин с мангалом у беседки, мне его отсюда не видно, остальные ещё не подошли, и прямо сейчас, пожалуй, действительно неплохой момент.

– Я не знаю, что именно нужно делать, – опережает мой вопрос Адамов. – Воду я чую, каждый день её зову, но она прячется, боится, уходит дальше. У меня стихийной-то воды немного, я больше по земле… Попробуй ты.

О воде он говорит ласково – как о маленькой дочке. Я невольно улыбаюсь и подхожу ближе к колодцу. Он почти такой же, как был, только сруб немного темнее прежнего, и крышка с узорами, а когда я её отодвигаю, внутри вижу бетонные стены и сухое земляное дно. Однако воду я тоже слышу, не ушами, конечно, а магией. Она не так уж далеко, но стоит ей поймать моё внимание, как родничок стремительно прячется, уходит глубже.

Разумная вода, ну надо же. Или не совсем вода – я чую в ней отголоски прочих стихий. Но отсюда, сверху, я не докричусь.

Адамов без лишних вопросов приносит длинную садовую лестницу, и я осторожно спускаюсь – как была, в парадном платье и с макияжем. Сашка настоял, чтоб меня обвязали верёвкой на случай, если вдруг придётся тащить, и я не спорю, только прошу убрать лестницу и прикрыть крышку. В полумраке опускаюсь на колени, кладу ладони на дно…

Вслушиваюсь.

Всматриваюсь.

Тянусь вниз силой – чудится, будто тоненькие щупики всех четырёх цветов проникают сквозь слой земли, прорастают корешками, свиваются в жгуты. Ладони в темноте начинают светиться, сперва тихонечко, мягким золотым сиянием, потом всё ярче и ярче. В ушах звенят обрывки незнакомых слов, чужие голоса, низкие и медленные, ведут тягучие мелодии, перед глазами то загораются точки, то вспыхивают молнии, запах земли сменяется вдруг ароматом грозы и молодой листвы. И что-то маленькое, несчастное, уставшее, но живое осторожно оборачивается на мой зов. Моё воображение подбрасывает образ перепуганного дракончика, и я тянусь к нему всей своей сутью, уговариваю, утешаю, обволакиваю силой, тяну к себе, хочу обнять. На миг остро и резко ощущаю страх, недоверие, надежду…

А потом дракончик, или что бы это ни было, радостно кидается навстречу, вскакивает на руки, лезет в лицо, совсем как соскучившийся Гошка, чирикает, пищит, плещется, шумит водопадом…

Меня накрывает ледяной водой. Она рушится сверху, попадает в лицо, в нос, в рот, и меня скручивает одновременно от холода и кашля, но панику нужно давить, потому что примерещившееся мне существо всё ещё тут, ему нужно тепло, внимание, ласка, оно хочет забрать меня, обнять, оставить себе.

Навсегда.

И я, кажется, должна быть против, но…

– ДУРА!

От громового вопля у меня звенит в ушах и ненадолго включается соображалка. Я пытаюсь вскочить, путаюсь в тяжёлом мокром подоле, поскальзываюсь, почти падаю снова, а воды, между прочим, уже выше колена, и сверху, совсем непонятно откуда, всё ещё льётся, и на попытку кричать я снова едва не захлёбываюсь, и верёвка соскальзывает вниз, а крышка закрыта, и те, кто остался сверху, кажется, ещё не поняли, что что-то не так.

Утонуть в колодце с живой водой. Какая нелепая смерть.

– КАКАЯ ЕЩЁ СМЕРТЬ?! СОВСЕМ С УМА СОШЛА?!

Голос распадается на интонации, дробится эхом, мечется между бетонных стен. Я запрокидываю голову, пытаюсь звать, но от холода горло отказывает, и губы почти не двигаются. Страшно, больно, внутри рвётся и клокочет, струи бьют по лицу, и я собираю воедино все оставшиеся силы и беззвучно кричу…

«Помогите!»

Меня слышат.

На несколько секунд в колодце становится тесно и жарко. Воздух наполняется паром, я почти теряю сознание, но чьи-то сильные руки хватают меня поперёк туловища, и в ухо шипят:

– Да что ж ты за человек такой, Катерина! Ни на минуту оставить нельзя!

Я бы и хотела возразить – что не на минуту, а на полтора месяца, и нечего было оставлять, и колодец своему дедушке сам мог бы починить, почему опять я должна?! Но губы не слушаются, сознание плывёт, и я соображаю только, что меня обнимают, крепко-крепко, а потом одним резким движением выдёргивают из колодца на воздух.

Господи, тут есть воздух. Я могу дышать. Я могу…

Меня сгребает в охапку встревоженный Сашка, подхватывает