Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— холодная закуска от вчера, кусок баранины, варёный картофель. Глафира к ужину не выходила в столовую, осталась на кухне — она в эти дни начала чувствовать общую обстановку дома и подстраивалась.

После ужина я полчаса посидел в гостиной с Аграфеной. Не разговаривали. Аграфена с шалью, я с книгой Курганова — той же, которую Анна мне читала в саду в воскресенье. Открыл наугад. Курганов писал про тбилисский базар, про продавца лимонов с тонкой шеей и громким голосом, про то, как в Тифлисе торговля идёт через шум и улыбку, не через ровную меру. Я читал и думал: рамка везде разная, но человеку в ней всегда нужно одно — ясность работы.

К десяти я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

30 июня. Документ пришёл по второй почте. Раздольский, ст. 318, тридцать дней. Два пункта: Залесский и товарищество. Все папки готовы. Морозкин и Сычёв тут же на месте. Черновик пояснительной записки начат, к утру набело. К понедельнику пакет в Петербург. К десятому июля — второе письмо Долгушину для Долгушинского канала.

Колесников получил петербургскую телеграмму «Готово, действуйте» — это сигнал для второй анонимки. Жду Прохора с информацией к завтрашнему утру.

Закрыл. Лёг спать.

Спал ровно — не было особого напряжения. У меня за этот год выработалась привычка: после рабочего напряжения ложиться без проигрывания дня в голове. Сон — отдельный ресурс, его нельзя расходовать на мысли.

В шесть тридцать утра в пятницу первого июля стук в дверь дома. Не в управе — у Прохора срочная информация.

Я в халате открыл. Прохор в коридоре, без шапки, лицо собранное.

— Барин. Анонимка в «Бережанских ведомостях», утренний выпуск. Помощник редактора в три ночи мне сказал — он печатал номер. Текст почти такой же, как в той, июньской — про Залесского, про товарищество. Подпись «Доброжелатель Бережанска». Газета выйдет к девяти утра. Тираж сто экземпляров, по подписке мещан и купцов. К десяти утра весь Бережанск её прочтёт.

Я слушал. Лицо ровное.

— Прохор. Спасибо. Это ожидаемое. Иди, выспись — у тебя этой ночью был тяжёлый рейс.

— А Вы что будете делать?

— Я в восемь утра в управу. Там с Сычёвым и Морозкиным разберём, как реагировать. Ты в управу к десяти, как обычно, без особенностей.

— Понятно.

Прохор ушёл. Я начал одеваться. Аграфена в гостиной — она встаёт рано — увидела через приоткрытую дверь, что что-то случилось.

— Павел?

— Аграфена Тихоновна. Гордеев напечатал анонимку в «Бережанских ведомостях». Утренний выпуск. К десяти утра весь город её прочтёт. Я в управу.

— Тебе помочь чем-нибудь?

— Нет. Спасибо. Я в управе с Сычёвым и Морозкиным разберёмся. Просто продолжайте обычную жизнь дома — это лучшее, что Вы можете.

Аграфена посмотрела на меня внимательно — без беспокойства, с той ровной взрослой мерой, которая у неё к концу июня окончательно сложилась. Кивнула.

В восемь утра я в управе. Сычёв уже там — у него на столе экземпляр «Бережанских ведомостей», только что принесённый разносчиком. Я взял газету, прочёл анонимку. Текст почти точно повторял июньскую — те же два пункта, та же фразеология, тот же ровный канцелярский ритм. Подпись «Доброжелатель Бережанска».

Сычёв:

— Это гордеевская тактика. Удар по репутации в местной прессе одновременно с минюстовским ходом. Расчёт: если Раздольский получит от мещан или казанского правления вопрос «почему в Бережанске пишут про городского голову анонимные обвинения?», то у Раздольского будет ощущение, что дело реальное и широкое. Это давление через общественное мнение.

— Понятно. У нас два варианта реакции. Первый — никак. Просто продолжаем работу, не отвечаем, защита идёт через минюстовскую переписку. Второй — короткое опровержение через «Казанский телеграф» с фактами по обоим пунктам, без эмоций. Обычная процедура для городского головы при анонимных обвинениях.

— Я бы рекомендовал второй вариант. Но не от Вашего лица — от лица управы как институции. В формате «Управа города Бережанска подтверждает законность всех своих решений и готова представить документы по любому запросу уполномоченных лиц». Это сухо, без оправданий, и снимает у мещан и купцов ощущение «что-то нечисто».

— Согласен. К полудню составлю короткий текст, к среде следующей недели должен выйти в «Казанском телеграфе». Это вторая линия защиты.

Сычёв пошёл составлять черновик опровержения. Я в свой кабинет — переписывать набело пояснительную записку к Раздольскому.

К десяти утра, как и сказал Прохор, в Бережанске начали обсуждать газету. Я не выходил в город — Морозкин, который пришёл к десяти, доложил, что в нижнем городе уже идёт разговор о «двух анонимках за две недели». Кашин-исправник зашёл с экземпляром «Бережанских ведомостей» — он газету подписывает по обязанности, и сегодня прочёл анонимку с утренним кофе.

Кашин:

— Павел Андреевич. Я анонимку видел. По линии полицейской — могу принять заявление о клевете и провести следствие, если Вы подадите. Но я бы Вам посоветовал не подавать — это даст анонимщику публичность, которую он и хочет. Лучше сухое опровержение через губернскую газету, как я понимаю, Вы и собираетесь делать.

— Согласен, Сергей Николаевич. Не подаю. Сухое опровержение через «Казанский телеграф». Спасибо за совет.

— Если что-то понадобится — я в полицейской части до шести.

Кашин ушёл. Я вернулся к пояснительной записке.

К двенадцати — чисто переписана. К полудню в кабинет принесли обед — Глафира прислала через Прохора холодную закуску. Ел за столом, глядя на готовый текст.

Пятница к вечеру. К шести черновик пояснительной записки переписан набело окончательно — Сычёв подшил его в общую папку. Краткий текст управского опровержения для «Казанского телеграфа» составлен в трёх строчках, отправляется в редакцию в понедельник через Кашина. Морозкин подтвердил все материалы по своей части.

Прохор в течение дня ничего особенного по Колесникову не доложил — тот сегодня сидел дома, никуда не выходил. Он своё дело сделал, его телеграмма «Готово, действуйте» была про вчерашнюю анонимку, дальше у него работа окончена. Он будет ждать, как Раздольский отреагирует.

К шести я домой.

Дома обычный пятничный вечер. Аграфена с шалью на последнем ряду — закрывала шов. Анна за столом — отвечает Вере уже на новое письмо. Николай у себя. Глафира на кухне.

После ужина я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь — она работает с двадцатого июня, ещё много места. Мне нужно сделать длинную запись, итоговую.

1 июля 1882. Третий ход Гордеева в полной форме — документ Раздольского от 30 июня, плюс анонимка в «Бережанских ведомостях» 1 июля. Двойной удар, как мы