Фантастика 2026-112 - Арлен Аир

стойким запахом пропитывалось всё вокруг. Может, и жили; теперь-то уж спрашивать поздно. Да и не нужно мне это было. Я выбрал комнату именно в таком месте лишь потому, что ситуация у меня сложилась необычная, а так бы мне такой романтики и близко не надо, когда ночью из кабака нужно возвращаться минимум втроём и при оружии: иначе шпана местная запросто прирежет. В такие места обычно ни у державников, ни у городской стражи руки не доходят, так как тут стукачей очень не любят.

Разные я видел хозяйские лица: трезвые и опухшие от пьянства, — только тараканы и клопы везде одинаковые.

Ведит, сутулясь, поплелась за мной следом.

У городских ворот крутилось столпотворение. Стража рвала службу со страшным хрустом. Охрана выглядела явно усиленной; неподалёку ошивались и пара державников, не давая расслабляться. Такие меры набравшейся толпе громко объяснялись близостью войны, но было видно, что высматривают кого-то, причём на стройных девиц зыркают особо внимательно. Обычно народ не любит всякие неудобства, которые ему приносит любимая им власть, но сегодня все горластые помалкивали в тряпочку, так как им, похоже, уже с раннего утра дали понять, что Стража державы ничего ненужного никогда не делает.

Подошла и наша очередь.

— Эй, Клёст, это ты, что ли?! Вот так встреча! На войну, что ли, едешь? Не наигрался ещё в солдатики?

Сердце чуть не лопнуло, — аж темнота в глаза ударила. Как не вовремя… Один из стражей державы покосился на нас.

— Сазан?!

Так вот куда уходят мои ровесники после войны! В городскую стражу. Ряха уже шире плеч, — аж глазки заплывают, животик… Все тут будем?

Сазан стоял, опираясь на копьё, широко улыбаясь во все свои двадцать гнилых зубов. Я соскочил с лошади и, с чувством обхватив руками его торс, сжал что есть силы. Его огромная медная бляха на кольчуге, служившая стражникам и как защита, и как знак различия, вдавилась мне в грудь. Шибануло в нос запахом вчерашнего перегара, вонючего от пота кожаного подкольчужного доспеха, дешёвого курева.

— А ты ни фига не меняешься, всё такой же молодец, — с лёгкой завистью засмеялся Сазан, только что спаливший мою кличку перед Ведит, которая держалась за стремя, улыбаясь робкой улыбкой.

— Да ты выглядишь ещё лучше… Отметить бы, да не могу, как видишь.

— Давай-давай, не задерживай! — раздражённым голосом прикрикнул на нас державник. — Вы тут не одни!

— А это кто? — кивнул Сазан на мою попутчицу.

— А, этот? Да вот, понимаешь, захотел парень деньжат лёгких заработать, на войну со мной идёт, — и я подмигнул бывшему сослуживцу. — Говорит, тут ни шиша ему не светит.

Стражник заржал, раззявив пасть ещё шире. Про лёгкие деньжата на бесконечных войнах он знает не хуже меня.

— Ну, до встречи! — хлопнул я его по плечу и, вскочив на Чалку, пришпорил её.

Мы прошли сквозь каменную башню, которая давала городу двойной запор: дубовые ворота снаружи и стальная решётка из толстых прутьев внутри — и оказались наружи. Ну, кто вышел, а кто и выехал.

Кличка — это человеку даётся раз и навсегда. Когда-то молодой парнишка, пробуя на биваке рыбу, два раза повторил: «Это — рыба?! Да вы настоящую рыбу ещё не ели! А вот жареный сазан — это ваще вот такая вещь!» И — всё, стал он навек Сазаном. Сейчас у него даже сходство определённое появилось с этой рыбиной…

Я в далёкой юности мечтал получить какое-нибудь грозное прозвище, типа «вепря», «волка», но жизнь распорядилась иначе. Мне-то ещё грех роптать, что меня называют как лесную пташку, так как знаю такую притчу: мол, один мужик жаловался: «Я своими руками разбил сад для этого проклятого города, но никто тут не называет меня садовником. Я спроектировал и построил им каменный мост, но никто не называет меня строителем. Но стоило мне всего лишь только ОДИН РАЗ отыметь козу…» Ладно, пусть буду Клёст.

Большинство выходящих из города составляли военные: в основном наёмники, но прошёл и отряд армейской пехоты, боле-мене державший строй; на рысях промчался лихой гонец с заплечной сумкой, обогнавший и нас, и пехоту — всех. Понятное дело: эти ворота как раз выходят на дорогу в сторону Божегории, отношения с которой стремительно скатываются к войне: брошен как бы тайный клич на сбор наёмников, нихельская армия начала двигаться к её границе, а нихельцы-поселяне, наоборот, начали двигаться вглубь страны.

Вот и нам навстречу то и дело попадались телеги с домашним скарбом: довольно странный способ ехать в гости — с горшками, с перинами и подушками, с мешками семян и прошлогодним урожаем свеклы и картошки. В столицу их, скорее всего, не пустят: стране не выгодно, чтобы своё население бежало из областей, где армия квартирует, — ведь у мужика, если нужда припрёт, армейцы всегда могут отнять (пардон, взять под расписку) коня, скот, жратву, запасы на следующий год. Да хоть тот же горшок: солдаты свой разбили, а гончаров у них нет. Где ж взять замену посуде? — у мужика, само собой. Нет, без сельчан армейским квартировать очень не удобно, я на своей шкуре это испытал.

Дадут мужикам от ворот поворот, — как пить дать, тем более, что сегодня на воротах державники полный ужас наводят. Погонят деревенских назад взашей.

А сельским жителям, как вы теперь понимаете, жить бок о бок с солдатнёй совсем не хочется именно по этим же причинам. Опять-таки, в приграничье всегда ходят совершенно точные и правдивые слухи, что в этот раз у врагов армия такая, что и не сосчитать, и пройдёт она далеко вглубь страны. Страх оказаться рядом с развязными солдатами чужой страны гораздо сильнее неприятностей содержания родной армии — и он гонит людей прочь от границы с ещё большей силой.

Вот едут они нам навстречу и едут. Детишки весело болтают ногами на краю телег, чирикают друг с другом о чём-то о своём; взрослые хмуро цыкают на них, сгоняя на дорогу, чтобы хоть немного облегчить груз лошадушкам, измученным дальней дорогой.

Лица у встречных людей, хоть и озабоченные, но войной ещё не истёртые. Видел я много раз настоящих беженцев и погорельцев: глаза у них почерневшие, как будто обугленные, ввалившиеся; кожа обтягивает скулы исхудавших людей. Взгляд у них погасший, выплаканный — душевные силы на исходе. И дети у них не веселятся, а такие же молчаливые и потухшие.

Так как Ведит шла пешком, то и моя скорость получалась невеликой. Нас то и дело обгоняли наёмники — и верховые, и пешие. Почему-то мне в детстве казалось, что на войну должны