Резонанс 1-11 - Павел Николаевич Корнев

третий день оклематься не получается. Да и внутренней энергетике тоже досталось будь здоров — ни на управлении сверхсилой толком сфокусироваться не получается, ни в медитацию погрузиться не выходит: все попытки приступами рвоты оборачиваются.

Нет, я прекрасно помнил догмат «то, что не убивает оператора сразу, не убивает его вовсе», вот только мозг — инструмент тонкий, от обычных ушибов да гематом несравненно проще избавиться, нежели его в порядок привести. Остаётся лишь больничную койку продавливать и дремать, благо в кои-то веки меня все оставили в покое. Ну — почти все.

— Издеваетесь, Эдуард Лаврентьевич? — спросил я, вновь зажмурив левый глаз. — Какой ещё плен? Я где сейчас, по-вашему, нахожусь? В Суомландии?

Коллега Георгия Ивановича в ответ на эту вспышку улыбнулся шире прежнего.

— Именно так! — подтвердил специальный агент контрольно-ревизионного дивизиона, заявившийся в мою палату в мундире армейского майора. — В Суомландии! И де-юре, и де-факто!

Я подавил острое желание послать его куда подальше, откинулся на подушку и попытался собраться с мыслями, поскольку обратный переход через линию фронта в памяти почти не отложился. Самостоятельно я даже из учебного лагеря выбраться не смог. Получилось бы или нет — не знаю, просто не пришлось. В нарушение всех установок Герасим проявил инициативу и вернулся за мной в компании Унтера и Алика, ну а потом столько всяческой химии вкололи, что я вообще ничего не соображал и лишь реагировал на команды: говорили бежать — пытался не мешать тащившим меня бойцам, говорили падать — уже сам безо всякой посторонней помощи валился в первый попавшийся сугроб. При этом одно я знал совершенно точно: мы благополучно добрались до точки эвакуации и егеря не сплоховали, перевели нас через линию фронта!

Вот что опять начинается, а?

— Допустим, — произнёс я некоторое время спустя. — Допустим, я сейчас действительно в Суомландии, в каком-нибудь занятом нашими городишке… Но не в плену же!

Эдуард Лаврентьевич негромко рассмеялся.

— Так скажем, достоверной информации об этом нет. Официально ты числишься пропавшим без вести. Остался прикрывать отход группы, а капитан Сутолока проявил здравомыслие и не стал в нарушение приказа за тобой возвращаться. Будем надеяться, ещё выйдешь к своим, но пока ничего наверняка сказать нельзя.

У меня аж голова кругом пошла.

— Но зачем⁈ — едва ли не простонал я. — Что за бред?

Всю весёлость и беззаботность Эдуарда Лаврентьевича как рукой сняло.

— Хочешь продолжить общение со следователями РКВД? — жёстко спросил он. — Или думаешь, они о тебе забыли? Чёрта с два! Такой материал подготовили, что не будь я в курсе ситуации, первым бы взялся тебя на предмет связей с иностранными разведками крутить! А что уж тогда о больших начальниках говорить, которые тебя и в глаза не видели?

Я облизнул пересохшие губы и спросил:

— Что же — комиссариат карты вскрыл?

Эдуард Лаврентьевич покачал головой.

— Нет, пока делают акцент на эпизоде с Софьей Карпинской и твоей связи с монархистами из Общества изучения сверхэнергии — там доказательная база железная собрана, свидетельских показаний вагон и маленькая тележка. Ну и под этим соусом заявляют о необходимости прояснения обстоятельств убийства Вдовца и похищения уникального штамма сверхбактерий. Но это они уже не в тебя метят, а пытаются Альберта к этому делу пристегнуть.

— Ситуация! — присвистнул я, не без труда подавив нервную дрожь.

— Если с тобой начнут работать всерьёз, то вытянут всё, никакая ментальная сопротивляемость не поможет. А чего ты не знаешь, то покажешь со слов следователей. И тогда ничего обратно отыграть не получится.

— Хотите сказать, сейчас такая возможность ещё есть?

— Есть. Так что лежи и восстанавливайся, изображай потерю памяти и не болтай. Поступил ты сюда не в себе, по бумагам проходишь безымянным. Нашу беседу я проведу опросом по линии контрразведки. Если у кого-нибудь ещё возникнут вопросы — прикидывайся контуженным.

Прикидываться? Как бы не так! Изображать из себя контуженного не было ровным счётом никакой нужды: при взрыве той злополучной конструкции ударной волной крепенько приложило, да и после собственную скорость погасить не смог. Даже технику закрытой руки не задействовал — если б не сугроб, точно бы костей не сосчитал, ушибами и сотрясением мозга не отделался.

Я открыл левый глаз и зло глянул на контрразведчика.

— А дальше-то что? Новые документы мне выправите и в нелегалы уходить придётся?

— Не кипятись! — потребовал Эдуард Лаврентьевич. — Сейчас мы аккуратно и не раскрывая всех карт доводим информацию по твоей ситуации до ключевых людей, но дело это не быстрое. Как минимум придётся ждать согласования наградных документов по вашей группе.

— Их хоть согласуют?

— Всенепременно. С заданием вы справились наилучшим образом — cчитай, орден у тебя в кармане.

«Лучше не в кармане, а на кителе» — подумал я, вспомнив о «Знаке Почёта», вздохнул и спросил:

— Получается, в случае удачного исхода я просто вспомню, как меня зовут?

— Именно, — подтвердил Эдуард Лаврентьевич. — Ты не скрываешься от вызова на допрос, просто контужен и потерял память.

— А если я оклемаюсь раньше, чем вы всё устроите? Симулировать прикажете?

— Уже приказал! — отрезал контрразведчик и поднялся с табурета. — Ну а если что-то пойдёт не так… Действуй по обстоятельствам, только постарайся никого не убить.

На этой жизнеутверждающей ноте Эдуард Лаврентьевич со мной и распрощался.

Никого не убить получилось… с трудом. Если первые дни я почти не обращал внимания на своё окружение, то по мере восстановления медперсонал и соседи по палате начали раздражать чем дальше, тем сильней. И не просто раздражать, а просто-таки бесить!

Точнее — бесило решительно всё. И в первую очередь злость вызывала собственная слабость. Очень уж неохотно отступали последствия контузии и сотрясения мозга. Впрочем, когда наконец-то случился перелом, легче нисколько не стало. Мне бы либо на фронт, либо в институт, а вместо этого попусту теряю время, умирающего лебедя из себя изображая! И ни сверхспособности толком не задействовать, ни в резонанс не войти.

Только и оставалось, что тихонько лежать на койке и медитировать, прорабатывая внутреннюю энергетику, укрепляя ключевые узлы и повышая эластичность основных каналов, а заодно практиковаться в удержании повышенного потенциала. Тоже дело, даже продвинулся кое в чём, но послужить утешением это, увы, не могло.

На душе было муторно. За раздражением и злостью прятался страх.

Отправиться на фронт или в институт — я бы с радостью, вот только сейчас выбор стоял между больничной палатой и тюремной камерой, и выбор этот зависел отнюдь не от меня. Я — лишь песчинка в жерновах ведомственных интриг. А ну как перемелет?

Действовать по обстоятельствам!

Зараза!

Я и действовал. Ел,