Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

так редко, что они никого не заботят, кроме, может, родителей. Родился больной ребёнок, так, может, для него и благо умереть в нежном возрасте, не успев вкусить разочарование неполноценной жизни? Нож в сердце — куда более частая болезнь для долгоживущих рас. Поэтому мы знаем его строение, но плохо представляем причины, по которым оно иногда отказывается работать у новорождённых. За всю свою жизнь я знал только восемнадцать оборотней, которые родились с плохим сердцем. Среди них был Ранхаш и… — Шидай запнулся и помрачнел, — и кое-кто ещё. Признаюсь, врождённые проблемы сердца меня мало интересовали, пока у меня на руках не описался Ранхаш.

Почти убаюканная рассказом Майяри непонимающе моргнула, а лекарь почему-то ехидно посмотрел на закрытую дверь.

— Уже после рождения стало ясно, что с Ранхашем что-то не так. Очень вялый, болезненный, с плохой реакцией и малым весом. Лекари тут же его проверили и выявили редкую проблему — отклонения в строении сердца. Небольшие, но сердце — тот орган, механизм которого должен быть безупречен. А теперь представь его мать, — взгляд лекаря похолодел. — Её ребёнок родился с редчайшей болезнью. Именно её сын, которому она пророчила блестящее будущее. Она не могла и не хотела верить, что такая женщина, как она, могла родить нежизнеспособного ребёнка. Если Руахаш посчитал, что боги наказали его, то Менвиа решила, что оскорбили. Она была вне себя от ярости и гнева! Родить ребёнка с болезнью, от которой страдают слабосильные люди… — Шидай помолчал, переживая внутри вспышку гнева, и уже спокойнее продолжил: — Наверное, её можно понять. Всё-таки воспитывали её с мыслью, что она особенная, что достойна только лучшего, чуть ли не сами боги обязаны оказывать ей покровительство… Наверное, можно было бы понять, но я не могу. Настолько не могу, что готов шею ей свернуть!

Майяри подалась ближе к вскипевшему оборотню и прижалась к его боку.

— Я тоже не понимаю, — призналась она, и лицо Шидая смягчилось.

— Странный ты ребёнок, Майяри, — мужчина приобнял её. — Ты росла в суровых условиях, но в тебе нет жестокости.

— Она во мне есть, — не согласилась девушка.

— Я не про эту жестокость, — улыбнулся лекарь. — Я про жестокость, которая растёт из себялюбия. Себя тоже можно любить по-разному. Иногда эта любовь возвышает тебя, а порой затмевает глаза и ослепляет разум. И ты уже никого, кроме себя, не видишь. Ты видишь, Майяри. Поверь, видеть — это хорошо. Если ты видишь других, то твоё собственное отражение день ото дня будет красивее и заглядывать в зеркало станет приятнее. Поверь старому волку. У меня были моменты, когда я в зеркало смотреть не мог. Именно в такой период я и познакомился с Ранхашем. Шерех, видать, решил, что раз и у Ранхаша, и у меня шансы на жизнь низкие, то сложенные вместе мы как-нибудь выберемся. И ведь не прогадал, старый пройдоха! — Шидай рассмеялся. — Уже через три месяца я составил первый вариант печати. Прислушивался к сердечку моего мальчика, — в голосе мужчины разлилась нежность, — поправлял его ритмы, чтобы Ранхаш не задыхался и не деревенел от боли, и рисовал. Тогда она ещё была очень несовершенная, но с годами я её доработал, правда, появилось много лишнего, побочные эффекты… В целом не страшно, но иногда неудобно. Мне неудобно, — Шидай опять бросил красноречивый взгляд на дверь.

— А совсем вылечить никак нельзя? — расстроилась Майяри.

— Как тебе сказать? — Шидай почесал заросшую щетиной щёку. — В чём причина, я разобрался к моменту создания печати. Но лезть исправлять рискнул, только когда Ранхашу исполнилось восемь. Я два века не практиковался и подрастерял хватку. Да и пьянство, знаешь ли, твёрдости руки не способствует. Я сперва изучил врождённые недостатки сердца у людей, там они чаще встречаются, опять начал лечить, резать тела, ковыряться… кхм-м-м… А потом уже подправил сердце Ранхашу. Очень боялся, — признался оборотень. — Страшно разрезать грудь собственного ребёнка. Думал, никогда не решусь. Но Ранхашу было так сложно. Физически он развивался медленнее других детей и очень из-за этого переживал. Он не мог бегать с остальными, учиться ездить верхом… даже детский лук натянуть для него было сложно.

Майяри невольно приподняла брови. Лук, предназначенный для ребёнка-оборотня, и ей было сложно натянуть в восемь лет.

— И я решился. Месяц потом как в дурмане ходил, поверить не мог, что всё же не угробил мальчишку. И всё пошло на лад. Сердечко порой заходилось, сбивалось, но оно было всё ещё слабое. Со временем укрепилось. Как ему было не укрепиться? Ранхаш так носился, что я думал, ноги сотрёт! Он был слабее сверстников, и ему пришлось приложить много усилий, чтобы нагнать их. Знаешь, Майяри, я им очень горжусь. Ему было сложнее, чем многим, но он справился. Он очень старался, хотел стать сильным и не жаловался. А если плакал, то только в укромном уголке и мне в рубашку. Два года были наполнены опьяняющими успехами. А потом Менвиа вспомнила, что у неё есть сын. И, видимо, если судить по успехам в учёбе, всё же достойный такой матери! — мужчина опять вскипел и разъярённо прошипел: — Дай боги, чтобы в этом мире всё же не нашлось ребёнка, достойного такой матери! Дальше ты знаешь. Нас разлучили, и это пагубно сказалось на здоровье Ранхаша, проблемы опять участились, и его всё же вернули мне. После этого его здоровье улучшилось, он опять окреп, с возрастом проблемы случались всё реже и реже, но… — лекарь грустно улыбнулся, — они всё же случались. По-видимому, я что-то не досмотрел, что-то упустил, не доделал… Всё-таки не хватило опыта. Мне бы ещё раз посмотреть, нормально исследовать его…

Мужчина умолк, и Майяри нетерпеливо дёрнула его за рубашку.

— Что не так?

— Менвиа, — мрачно протянул Шидай. — Надо было всё-таки её отравить. Она так часто вмешивалась в нашу жизнь, указывала Ранхашу на семейный долг, якобы он обязан удвоить славу предков, говорила ему, что он Вотый, Вотый, Вотый! И это пришлось на самый бурный период его юности, когда хотелось делать всё по-своему, когда указки взрослых оскорбляли, когда чужое пренебрежение уязвляло, когда хотелось сотворить что-то, чтобы окружающие пожалели о своих словах. И он стал просто Вотым. Со временем волнения юности, побудившие его к этому перевоплощению, улеглись и исчезли, но исчезло и желание делать что-то для себя. Ранхаш стал равнодушен к себе.