Знахарь IV - Павел Шимуро

замену её наставника, вторжение в мир, который она считала своим. И эта женщина прошла двое-трое суток по лесу в одиночку, чтобы отправить к единственному лекарю тех, кого он мог спасти.

Не из любви ко мне — из долга перед Наро. Она была его ученицей и выполнила то, что считала своей последней обязанностью: довести до конца дело учителя, даже если для этого нужно отправить людей к человеку, которого она не могла простить за то, что он жив, а Наро нет.

— Где она сейчас? — спросил Аскер, когда мы вернулись в его дом.

— Не знаю. — Я сел за стол, потому что ноги снова отказывались держать. — Развилка, Излом, лес между ними — всё это зона Мора. Если она жива, то заражена. Если заражена, то через неделю будет мертва или обращена. А если она пошла на юг, к Излому, который уже мёртв…

Я замолчал, потому что продолжать незачем.

Аскер смотрел на свои черепки. Потом поднял один, повернул к свету, прочитал цифры и положил обратно.

— Я пришлю Кирену заколотить щель в южной стене, — сказал он. — Других слабых мест на периметре нет, я проверял. Что касается старухи… — он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, что не было ни жалостью, ни уважением, а чем-то между, как бывает между вдохом и выдохом, когда лёгкие замирают. — Что касается старухи, запомни одно, Лекарь — она сделала свой выбор. Ты свой ещё делаешь.

Я кивнул и вышел.

…

Вечер пришёл раньше, чем ожидал.

День пролетел в рутине, которая стала привычной. Горт доил пиявок, его тонкие пальцы работали над мембраной с точностью, которой не было ещё три дня назад, и на полке к полудню выстроились четырнадцать склянок. Две пиявки не дали секрета — их тела обмякли и перестали реагировать на тепло, и Горт отложил их в сторону молча, с выражением человека, который потерял солдата и знает, что потеряет ещё. Грибница дозрела к обеду. Я снял верхний слой, профильтровал через ткань и получил мутноватый бульон с характерным кисловатым запахом — пенициллин в самой примитивной, грубой, ненадёжной форме, но единственный антибиотик, доступный в радиусе шести дней пути.

Серебряный экстракт варил сам, не доверяя Горту: шесть стеблей травы в горшке с оленьим жиром, шесть часов при температуре, которую контролировал ладонью, потому что термометров в этом мире не существовало. Запах мяты и горячего железа пропитал дом, просочился сквозь ткань на окнах и выполз наружу, и Кирена, проходившая мимо, сморщила нос и буркнула: «Опять варишь отраву, Лекарь».

К вечеру я передал через стену двенадцать склянок гирудина, две порции бульона и шесть капель серебряного экстракта, разведённых в кипячёной воде. Дагон принял, пересчитал и исчез под навесами. Бран к тому времени достроил пятый навес, углубил дренажную канаву и выставил двух дежурных у границ лагеря — крепких мужчин из зелёной зоны, вооружённых дубинами из обрезков жердей.

Связанный старик лежал у столба навеса там, где его оставили ночью. Он не шевелился, только вибрировал тихо и непрерывно, и вибрация эта проходила сквозь жерди, сквозь землю, сквозь подошвы моих ботинок, как проходит сквозь стены звук работающего генератора в подвале больницы: привыкаешь, перестаёшь замечать, но тело чувствует.

Я сел у южной стены, спиной к брёвнам частокола. Земля здесь утоптана моими же ногами, примята десятками сеансов медитации, и в том месте, где обычно клал правую ладонь, грунт просел на полсантиметра, образовав неглубокую лунку.

Положил ладонь в лунку. Пальцы нащупали знакомый корешок, тянущийся вдоль фундамента, врастая в нижнее бревно стены. Корешок был тёплым, живым, и его тепло отличалось от тепла земли — слабый ток витальной энергии, как отличается тепло батареи от тепла солнечного луча.

Замкнул контур на втором вдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился тяжело. Каналы в обоих предплечьях ныли после вчерашнего триажа, и первые десять секунд поток шёл рывками, как вода через засорённую трубу. Я не форсировал, просто дышал и ждал, пока каналы расширятся под давлением потока.

На пятнадцатой секунде рывки прекратились. Поток выровнялся и двинулся по привычному маршруту.

Но сегодня внутри знакомого маршрута я почувствовал нечто новое.

Вчерашний триаж сделал с моими каналами то, что делает марш-бросок с мышцами новобранца: разорвал, воспалил и заставил восстановиться сильнее, чем было. Микроразрывы стенок каналов, через которые я прогнал семьдесят с лишним вспышек витального зрения, зажили за ночь, и новая ткань была шире, эластичнее, пропускала поток свободнее, как пропускает воду размытое русло, которое никогда не вернётся к прежней ширине.

Направил поток к сердцу. Привычная процедура: водоворот генерировал энергию, я отводил тонкую струйку от основного потока и вёл её через грудную клетку, вдоль аорты, к левому желудочку, к тому самому фиброзному рубцу, который остался после инфаркта, пережитого прежним хозяином этого тела.

Рубец ответил иначе, чем вчера. Пограничные клетки, та тонкая полоска живой ткани на границе между мёртвым фиброзом и здоровым миокардом, реагировали на стимуляцию сильнее, как реагирует кожа на прикосновение после того, как с неё сняли повязку. Я чувствовал их пульсацию — слабую, неуверенную, пульсацию клеток, которые начали получать кровоснабжение, отвоёванное у рубца миллиметр за миллиметром.

Прогресс медленный, как рост дерева, но неостановимый. Я держал фокус на рубце двадцать секунд, потом отпустил.

Потом разорвал контакт с землёй.

Убрал правую ладонь из лунки. Левую снял с бревна. Поджал ноги, сел ровно, ладони на коленях. Ни одной точки контакта с корневой сетью, с землёй, с чем-либо, кроме собственного тела.

Водоворот продолжал крутиться. Энергия циркулировала по каналам на инерции, как крутится маховик после того, как отпустили ручку, и каналы, расширенные вчерашней перегрузкой, пропускали поток легче, теряли меньше, и маховик крутился дольше.

Я считал.

Минута. Пульс ровный — шестьдесят восемь. Поток стабилен. Водоворот замедлился на три-четыре процента, не больше.

Две минуты. Первые признаки затухания: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, как покалывает отсиженная нога. Пульс — семьдесят два.

Три минуты. Покалывание усилилось, но поток держал. Водоворот замедлился на десять процентов. Я чувствовал, как сердце подхватывает ритм циркуляции, как подхватывает ритм бегущий, когда музыка в наушниках совпадает с темпом шагов.

Три минуты пятнадцать секунд и контур рассыпался. Энергия схлынула к центру, водоворот замер, и тело стало обычным телом — усталым, тяжёлым, с ноющими предплечьями и учащённым пульсом.

Новый рекорд. На десять секунд больше, чем позавчера.

Я положил ладонь обратно в лунку, восстановил контакт с корнем и позволил водовороту раскрутиться снова, медленно, на четверть мощности —