Знахарь IV - Павел Шимуро

— Еда, — сказал он, как будто перелистнул страницу внутри головы и перешёл к следующему пункту. — На сорок семь ртов внутри стен запаса на двадцать дней. На сто двадцать, если считать тех за стеной, на пять. Колодец пока чистый, но ты сам говорил, что дело недель. Вода из ручья отравлена, ту, что из леса таскали, кипятить четверть часа, и то не уверен.

Он поднялся, подошёл к окну — узкой прорези в стене, затянутой промасленной тканью. Отодвинул ткань. Серый свет упал на его лысую голову.

— Кто работает, тот ест полную порцию, — продолжил он, глядя наружу. — Кто не может работать — половину пайки. Дети и кормящие без урезки. Рационирование с сегодняшнего дня, без обсуждений, без голосований. Мне плевать, что скажет кто-то из твоих беженцев. Они на моей земле и жрут мою еду.

— Они не мои.

— Они пришли к тебе, Лекарь. — Аскер повернулся, — Ко мне они бы не пошли. К Варгану, который лежит с перебинтованной ногой, тоже. Они пришли потому, что кто-то пустил слух, что в Пепельном Корне есть лекарь, возвращающий с того света. И теперь мне нужно знать, кто пустил этот слух.

Он сел обратно за стол, положил руки перед собой и посмотрел мне в глаза.

— Они говорят, их послала старуха. Какая старуха, Лекарь?

Я не сразу понял. Потом понял и почувствовал, как в груди что-то сжалось, как сжимается кулак.

— Элис?

— Элис, — подтвердил Аскер. — Четыре дня назад исчезла — хижина пуста, котомки нет. Несколько черепков из архива Наро пропали, я проверял. Никто не хватился, потому что последние недели она жила отшельницей. С тех пор, как ты занял дом Наро, она со мной двух слов не сказала, а с остальными и подавно.

Элис. Шестьдесят семь лет, нулевой Круг, полуслепая, хромая, с характером, от которого кисло молоко и вяли цветы. Бывшая ученица Наро, потерявшая наставника и проигравшая мне — чужаку, пришельцу, занявшему чужое место.

— Позови Кирену, — сказал я.

Аскер кивнул Дрену, который стоял в дверях. Через три минуты пришла Кирена — плечистая, молчаливая, с топором, который она, кажется, не снимала даже во сне.

— Элис, — повторил Аскер. — Что знаешь?

Кирена прислонила топор к стене и села на лавку у двери. Её движения были медленными, основательными.

— Знаю, что старуха не любила сидеть без дела, — сказала она. — Последнюю неделю ходила вдоль южной стены. Я видела дважды, утром, рано, когда выходила к нужнику. Думала, прогуливается, но нет — она щупала брёвна. Проверяла, где гнилые.

— Зачем?

— Я тогда не спросила. Сейчас думаю, искала место, где пролезть. Южная стена — слабое место. Там, где два бревна стоят на гнилых комлях, между ними щель в полтора кулака. Худой человек протиснется, если снять мешок и пропихнуть отдельно.

— Она пролезла, — сказал Аскер. Не вопрос.

— Пролезла, — подтвердила Кирена. — Других вариантов нет. Ворота на запоре, на вышке круглые сутки кто-то стоит. Через стену не перелезет — рост не позволит, руки не те. Значит, через щель.

Я смотрел на них обоих, и в голове выстраивалась картина, от которой перехватывало горло.

— Куда она пошла? — спросил я.

Кирена пожала плечами.

— Лес. Ночью. Старуха в шестьдесят семь лет, без оружия, с палкой и котомкой. Тут вопрос не «куда», а «как далеко».

— До Мшистой Развилки два дня, — сказал Аскер. — Для здорового мужчины с ногами. Для Элис три — четыре.

Я встал, потому что сидеть не мог. Подошёл к стене, упёрся в неё ладонью, чувствуя шероховатость необструганного дерева под пальцами.

— Мне нужно поговорить с Браном.

Аскер кивнул.

Бран ждал у баррикады перед воротами. Я увидел его через бойницу — массивный, с обожжённым лицом, в рубахе, заляпанной чёрной жидкостью из раны старика. Он стоял, скрестив руки, и его глаза смотрели на меня с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших к жару горна: терпеливым и оценивающим.

Я заговорил через бойницу. Аскер стоял рядом, слушал.

— Бран, кто привёл вас сюда?

Кузнец потёр подбородок. На его скуле чернела ссадина от падения ночью.

— Старуха. Пришла за два дня до того, как мы собрались уходить. Маленькая, хромая, одного глаза почти не видно, бельмо — правый, что ли. В котомке черепки с рисунками. Показывала всем, кто слушал: вот рецепт мази, вот рецепт настоя, вот название деревни, где это делают. Говорила: «В Пепельном Корне лекарь — молодой, чужой, но знает больше, чем любой алхимик в Каменном Узле. Идите к нему, другой дороги нет».

— Ей поверили?

Бран хмыкнул, и обожжённая кожа на его лице натянулась.

— Поначалу нет. Полуслепая старуха с черепками в мешке — кто ж такой поверит. Но когда Мор начал убивать, и у первого мертвеца кровь пошла из глаз, и второго скрутило за ночь, вспомнили. Я вспомнил. Пошёл к соседям, сказал: собираемся. Утром тридцать два человека стояли у ворот с котомками.

— Элис ушла с вами?

— Нет. — Бран нахмурился, как будто вспоминал. — Она ушла раньше — за день до нашего сбора. Видел её последний раз вечером — сидела у колодца, пила воду. Утром её не было. Спросил жену кузнеца с соседней улицы, та сказала, что видела, как старуха уходила на тропу в сторону Корневого Излома. Не на запад, к нам, а на юг.

На юг. К Корневому Излому. К деревне, которая, по словам Лайны, уже вымерла.

Аскер рядом со мной молчал, и его молчание было тяжёлым.

— Лекарь, — Бран шагнул ближе к бойнице, и его голос стал тише, как становится тише голос человека, который говорит не для посторонних ушей. — Я не знаю, кто эта старуха для тебя. Но знаю одно: без неё мы бы не пришли. Мы бы сидели в Развилке и ждали, пока Мор доберётся до последнего. Она нас сюда вытащила. Хромая, полуслепая, с палкой и мешком черепков. Через лес, в котором твари, газ и лозы. Это надо быть либо сумасшедшей, либо…

Он не договорил.

— Либо знать, что делаешь, — закончил я за него.

Бран кивнул и отступил от бойницы.

Я стоял и думал о женщине, которая ненавидела меня, или, точнее, ненавидела то, что я олицетворял: