Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Но военврач третьего ранга молчал. И только когда последний шов был наложен, а на рану легла чистая повязка, выдохнул и, отступив на шаг, посмотрел на меня уже не как на зазнайку, а по меньшей мере как на настоящего коллегу.

На крыльце я нашёл Катю. Она сидела на ступеньках и смотрела на стеклянную банку, которую держала в руках. Такую же, что использовалась при дренировании.

— Товарищ сержант, — она подняла на меня глаза, и в них была не девичья застенчивость, а та же самая профессиональная жадность, что и у Загорского на операции. — Объясните, как это работает? Почему воздух выходит, а обратно не заходит?

Я присел рядом. Усталость наваливалась, как и всегда после многочасовой трудной работы, хотя ощущалась как-то легче. Наверное, потому, что теперь Ивану Николину было ближе не к шестидесяти, а к двадцати. И отказать Кате я не мог. Потому что если чему-то и должен был научить этих людей, то в первую очередь тому, что спасёт жизни других, если меня не будет рядом. Или когда меня не будет. Методике уже много лет, даже сейчас, в сорок первом, но пользуются ей хирурги в клиниках и больших госпиталях. Белова, скорее всего, какие-нибудь ускоренные курсы проходила, и там про такое, конечно, никто не рассказывал.

— Это называется дренаж по… — начал я, и кашлянул, вспомнив, что Бюлау — немец, а сейчас было вообще не лучшее время для немецких фамилий. — Клапанный дренаж. Простая физика, закон сообщающихся сосудов: конец трубки опущен в жидкость, и воздух может только выходить. Обратно жидкость его не пускает. Плюс отрицательное давление в плевральной полости.

Катя слушала, кивая, с настоящим врачебным интересом. Из дверей высунулся Сироткин, тоже слушая, а его рыхлый, в прожилинах, нос двигался, будто Пал Палыч принюхиваясь к сказанному мной.

— Я читал о таком, — проговорил он хрипло. — У Остроумова, кажется, или у Склифосовского была статья в «Медицинском обозрении». Но там требовался стационар, специальные растворы, стеклянные трубки, а вы из простой банки и обрывка клеёнки…

— Война быстро учит, Пал Палыч, — сказал я, поднимаясь.

Слева по прогону из-за соседнего плетня показался Горбатюк. Шагал капитан широко и размеренно, как, наверное, и всегда, но по его лицу мне почему-то показалось, что хорошего он не расскажет. Рядом за ним в ногу ступал Гаврила, и его скуластая личность тоже радостью не светилась.

— Ну что, сержант, — Горбатюк встал у ступеней. — Побеседовал я с разведкой. Выводы паршивые. Немца в лесу — как собак нерезаных. Прут как танки.

Загорский, вышедший на крыльцо следом за мной, спустился со ступенек, наклонился к капитану и что-то зашептал на ухо. Я не вслушивался, но заметил, как поморщился Горбатюк.

— Вызывает опасения? — переспросил он громко, поломав военврачу всё инкогнито. — Да тут всё, на что ни глянь, вызывает опасения. И то, что полковой медицинский пункт недоукомплектован, и то, что немцы под Уманью котёл устроили — тоже. А вот то, что человек бойцов спас, раненых оперирует, трофеи добыл нужные — это не повод для опасения, а удача. Общая наша, Пётр Семёныч, удача.

Он повернулся ко мне:

— Что предлагаешь, сержант?

— Товарищ военврач третьего ранга, — я обращался к Загорскому, как к старшему по званию, — разрешите доложить предложения по организации приёмного покоя полкового медпункта. Предлагаю переставить столы и развести сортировку раненых по двум потокам: тяжёлых сразу на столы, лёгких в перевязочную. Мы выиграем время, это важно при массовом поступлении.

Загорский хватал воздух жадно, короткими вдохами. Видимо, чашу его терпение мои выходки переполнили. Или разбили.

— Да кто вы такой, сержант⁈ — его голос сорвался на крик. — Чтобы мне указывать, как наладить работу⁈ Я двадцать лет оперирую, Финскую прошёл! А вы… вы санинструктор, вчерашний студент с двумя неделями ускоренных курсов!

Я не ответил. Его система сортировки, с двумя столами и одной перевязочной, будет убивать людей. При массовом на входе будет пробка, в которой тяжёлые будут ждать, пока перевяжут лёгких, умирая в очереди. Петра Семёновича так учили, он работал, как привык, как умел. Просто я знал то, что военно-полевая хирургия осознает только к сорок третьему году, и будет дорабатывать ещё восемьдесят лет. Я привык и умел работать по тем правилам, которые были уж совершенно точно написаны кровью. И буду продолжать, пока меня не отдадут под трибунал или не пристрелят. Но точно не дам допустить обидной, глупой ошибки на сортировке.

Наступившая тишина была какой-то густой и вязкой, как клейстер. Даже петухи с собаками молчали, словно проникшись моментом.

Я прекрасно понимал, что любое моё слово, каждое моё действие и капитан, и военврач могли и должны были расценивать, как странное, а, значит, опасное. А ещё я знал, что молчать и ничего не делать просто не смогу. За моей спиной, в классах бывшей сельской школы, лежали живые люди, и от меня во многом зависело то, сколько из них останется в живых.

Глава 4

Сортировка

Горбатюк молчал, переводя взгляд чуть сощуренных глаз с меня на Петра Семёновича и обратно. Глядя на двух врачей, старого и молодого, из которых один был почти раздавлен грузом свалившейся ответственности за персонал и раненых, а второй… А второй вообще отрицал, что он врач. Но оперировал так, что Загорский только диву давался. И в коротком разговоре поделился тщательно скрытым восхищением работой Николина — и доставленная радистка, и красноармеец с простреленной спиной должны были выжить. Если им, да и всем тут, не помешают немцы.

Капитан много, долго и трудно жил, служил и воевал, видел разных людей и обладал, как ему казалось, той особенностью, которая позволяла правильным военным отличать своего от чужого. А ещё выделять из своих тех, с кем можно ходить в разведку, а с кем не стоит. И в серых глазах странного, очень подозрительного, говоря откровенно, санинструктора он видел то, что с этим — пошёл бы. Странно — молодой парень, не богатырь-гренадёр, жилистый, в меру крепкий. Но его твёрдая вера в свои слова с фигурой и статью ничего общего не имела. Таких Горбатюк встречал и в Гражданскую, и после, на других фронтах. За такими бойцы шли с охотой, творя невозможное. Такие чаще всего были из «бывших»: поручики, штабс-капитаны, те, что кончились, как «слуги царю», но остались как «отцы солдатам». Автор этих строчек, Лермонтов, как говорили, тоже был офицер из лучших, хоть и дворянин. Эти берегли людей, не изматывали солдат уставщиной и шагистикой, как некоторые унтера и многие командиры после, свои,