Товарищ военврач - Олег Дмитриев

по всем палатам бегать собирать — тоже. Поэтому никак без перечня, полного, до последней иголки и бинта — чтоб знать, где что лежит. А кроме того — всё, что может пригодится. И в госпитале, и по соседним дворам, и по всей деревне, и даже по округе.

— Это-то зачем? — ахнул он.

— Затем, что когда Пётр Семёнович или я скажем: «доставить доски для шинирования раненых», нам некогда будет слушать про «у меня нету» и «а где мне взять»! — приплёл я Загорского, который даже вздрогнул. — У нас под руками будут красноармейцы кровью исходить, у которых внутри осколки и пули внутренности в фарш с костями превратили! И им, и нам будет всё равно, откуда найдутся доски, шесты, палки или прутья для шин, полотно для бинтов и салфеток и всё остальное! Нету — роди!

Знакомая и старая, вечная, пожалуй, армейская истина завхоза добила окончательно. Он финально икнул, отрывисто поправил сползавшую дужку очков и вылетел из класса. Проникся, наверное.

Горбатюк, вошедший и вставший у дверного косяка вслед за Рахимом, даже чуть в сторону подался, чтоб не быть сметённым Евсеичем, рванувшимся на поиски добычи для составления списка. Глянул вслед ему, пыхтевшему по коридору, набиравшему скорость, и хмыкнул. А потом пошёл ко мне, на ходу закатывая рукава гимнастёрки. Но бить не стал, а взялся за край стоявшей передо мной парты и кивнул, не стой, мол, раз сам командовал.

Я шагнул ближе и взялся. Парта весила прилично, не то, что в моё время и тем более во времена учёбы моих детей. Тут, в деревне сороковых, вещи делались добротно, на века. Крышка парты, поднятая вертикально, так, что было видно вырезанное снизу имя «Галя», качнулась и упала, треснув точно по пальцу капитану.

— Твою дивизию, — выдал он, но парту не бросил, а только передвинул палец, освобождая.

На третьей по счёту парте, которую мы так же тащили с Горбатюком на пару, тот спросил тихо, так, чтобы слышал я один:

— А ты где так ловко научился командовать, сержант?

Снова не ко времени пришёл на ум анекдот про Штирлица и «а не гвозданул ли я чего лишнего?», но рассказывать его я на всякий случай не стал, ограничившись нейтральным:

— Так война учит, товарищ капитан. И жизнь.

— Жизнь у каждого разная бывает, — он чуть сузил глаза, но они сразу стали какими-то хищными. — Я, когда в твоём звании был, так не мог. А ты прям комбат.

— Скажете тоже, — я бы отмахнулся смущённо, но парта мешала. — А как вас по батюшке?

— Степан Маркович я, — ответил Горбатюк, но глаза добрее не стали.

— Жизнь — да, штука хитрая, Степан Маркович. А на войне ещё и короткая может оказаться, очень. И когда понимаешь не только это, но и то, что от твоей, короткая она там или длинная, другие зависят — слова как сами собой находятся. Я вот ни батальоном, ни отделением даже не командовал сроду. Но свою работу знаю, и книжек до войны перечитал без счёту.

Мы как раз проходили мимо кабинета, бывшего тут библиотекой, откуда бойцы капитана вытягивали шкаф с книгами. Полный.

— А-а-атставить! — опустив парту, давая мне перевести дух, скомандовал он. — Пилипенко, опять под пилоткой непорядок? Где ум-то? Кто прёт полный шкаф через всю школу… то есть госпиталь? Найти бечёвку или шпагат, увязать литературу в одинаковые стопки, унести и сложить в сухом месте. Пустой шкаф разобрать и вынести через окно!

— Есть, товарищ капитан! — отозвался потный боец.

— Вот об этом и разговор, — улыбаясь и берясь снова за парту, продолжил я. — Кто-то думает, как за одну ходку всё утащить. А кто-то — о том, что три бойца могли сорвать спины и утратить боеспособность. А это треть отделения. А если кто-то из них пулемётчик?

Горбатюк смотрел на меня внимательно, но уже без того тревожного прищура. Он не знал, что думал я о том, что было написано в мемуарах у одного полкового врача. Как спасала жизни раненых такая же литература, которую приказал сохранить капитан. Когда из страниц книг и клейстера делали лангеты, наклеивая бумагу слой за слоем, как папье-маше. В которых переломы срастались, как казалось тому доктору, быстрее, чем в гипсе, которого второй месяц не было.

— Мы в лесочке одном не так давно пацанёнка нашли. На третий день только говорить начал. У него на глазах немцы мамку повесили, а потом карабины пристреливали на ней полдня, — заговорил Степан Маркович, когда мы сели передохнуть на крыльце. Сбоку, чтобы не мешать сновавшим туда-сюда людям.

Да, кому что на ум приходит, жизнь у каждого своя, у всех разная, это точно. Помнится, читал я в детстве сборник рассказов «Никогда не забудем» о фашистских зверствах в Белоруссии. Да, такое раньше в школе читали, и имена Лёни Голикова, Марата Казея и Зины Портновой знали, и подвиги их помнили. В том сборнике было много таких историй, которые очень хотелось бы считать гадкой страшной выдумкой, фантазией душевнобольного автора. Но это было правдой, и забывать о ней было нельзя. И там, в конце своей прошлой жизни, я понял это совершенно точно, не догадываясь, что мне выпадет несчастливый случай не только понять, но и увидеть часть этой истории собственными глазами.

— Мы его в эвакопункт отправили, в тыл, с ранеными. А… — он, видимо, хотел сказать: «немцы», но почувствовал, что одним словом не ограничится, — противник по составу отбомбился. Белым днём. По красным крестам прямо.

Я молчал. Про эту войну не помнил фактов, но вот то, что за меня тому визгливому точно полагалась бы весомая премия, не успей вовремя наши, было совершенно точно. Там и дроны, и снайперы выбивали медиков первыми.

— У того парнишки, сержант, глаза были взрослые. Ему лет пять было, а смотрел так, будто полста разменял. Прав ты, быстро война учит.

Больше мы не говорили. Вынесли последнюю парту, я поблагодарил его за помощь, он отмахнулся и ушёл куда-то направо. Конечно, я вызывал тьму вопросов у дивизионной разведки, и вряд ли смог бы ответить на все так, чтобы не уехать отсюда «с концами», или пройти до ближайшей стенки. Но пока везло.

Катя сидела на табуретке у окна, пристроив на коленке растрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. Коротеньким, едва ухватить, простым карандашом она сосредоточенно чертила что-то, поглядывая на окно, на дверь, на тот угол, откуда мы с капитаном вытянули первую парту. На листе был план класса, которому предстояло вот-вот стать операционной. Три окна на юг были обозначены