Патриот. Смута. Том 16 - Евгений Колдаев

Сапега поклонился, вздохнул тяжело.

— Спасибо за наставления. Господарь.

— Если вопросов нет, то располагайся, отдыхай. О том, как на север двинем, сообщим тебе.

Ясновельможные откланялись, вышли.

— Господарь. — Прогудел Пантелей. — На кой черт нам эти ляхи?

— Это же союзники наши, богатырь мой верный! — Проговорил громко. Уверен, что уходящие должны были расслышать. Глаза Пантелея полезли на лоб, а я понизил голос и добавил. — Такие союзники, что нож в спину воткнуть хотят, поэтому лучше за ними с близкого расстояния смотреть.

— О как… — Прогудел Пантелей. — О как.

— Все так. Были враги, а теперь, вот так.

После этих слов я опять погрузился в работу. Пришлось съездить в Смоленск, переговорить с Шеиным и Петром Горчаковым, вторым воеводой. Утвердить работы по ремонту, согласовать отгрузки продовольствия и пороха. Скорректировать через вестовых, ушедших в Москву, сроки и объемы.

Сложно было, арсеналы — то не бездонные, а пополнять их не легко. Но у нас все же имелись стратегические и тактические запасы. На северный поход должно хватить. А на усиление границ войсками, там по крепостям припас имеется. А если нет, так на то и зима, чтобы изучить ситуацию на местах, сообщить чего не хватает и санями до распутицы весенней или по рекам, уже во время нее, доставить все нужное на юг.

Думалось мне, что на следующий, одиннадцатый год, там основное дело пойдет. Непростое.

Прямо с весны как начнется, так и полыхать будет до того момента, как татар не побьем. Придет Джанибек и спросит. Скажет, помог я тебе Игорь Васильевич, отдавай должок. Это же я тебя посадил на трон. Уверен, мысли — то у хана такие. Он же уже должен был занять это место.

И придется мне ему долг отдавать. Крепко — сталью, порохом, свинцом.

День шел к вечеру, я задержался в Смоленске, потому что тут с баней и мытьем было попроще, чем в походном лагере. Ванька без особых вопросов и расспросов, и даже без особых поручений, делал свое дело, которое отлично умел. Чистил одежды, проверял снаряжение и готовил мытье. Последнее время неразговорчивый был. В делах и в делах.

Под вечер, когда собрался я уже завершать дела и двигаться принимать водные процедуры, услышал во дворе уж больно знакомый кашель. По началу не придал значение, а когда от входа в терем донеслось, то прислушался и голос знакомый услышал.

— Ах ты ж, черт… Сбежал. — Процедил я и приготовился встречать своего товарища.

И через несколько мгновений явился на пороге мой верный сотник.

— Здравствуй, Яков Семенович. — Опередил его с приветствием, поднялся, нахмурился. — Не долечился? Сбежал?

Выглядел он примерно так же, как и в нашу первую встречу. Кафтан все тот же потертый, старый с деревянными пуговицами, кроме одной верхней. И как в Москве не разжился? Видимо дорога ему была эта одежда. Лицом только утомленный больше прежнего и похудевший еще сильнее.

— Здравствуй… Господарь наш. — Поклонился мне сотник самого отборного моего отряда. — Да я… — Плечами пожал. — Кха… Как раны затянулись, чего сидеть. Я же хоть и подьячий… Я как Григорий не умею. Читаю с трудом. От меня толк при тебе будет, а не там. В Москве.

— Ну раз так, то рад… Рад тебе.

Приметил, что рука его раненая двигалась плохо. Но человек этот вообще вызывал у меня удивление и уважение. Он был болен, истощен, изранен. Однако служил у Поля, людей собирал, и когда я только там под Воронежем оказался, как-то так для себя все быстро решил. А потом завертелось. И под Серпуховом спас меня. Прикрыл. Там и Богдан, конечно, постарался. Но Яков и его люди не щадя себя прикрыли, ударили на пикинеров. Вроде бы не так давно это все было. А если задуматься, то уже и полтора месяца прошло. Июль к исходу шел.

Яков мялся, а я обогнул стол, подошел, аккуратно положил ему руки на плечи. Не стал хлопать, а то еще, не ровен час, раны откроются.

— Рад тебе. А то Афанасий, который твоей сотней последнее время руководил, отбыл.

— Да, видел его. И… Кха… И короля видел. Чудо чудное. Как оно случилось — то?

— Письма в Москву пришли?

— Ну да. Только еще об освобождении Смоленска не прибыло.

— Да мы тут второй день. Конечно не поспела весть.

— Радости будет. Колокольным перезвоном наполнится все.

— Ты скажи, Яков. Я тебе дело поручал, письма писал. Тебе и Григорию. Людей собрать надежных, найти, отобрать. Нужен приказ особый. Тайных дел. Орган для надзора за управлением всеми крепостями, городами, делами. Продвинулось ли чего?

Он глаза опустил.

— Я… Ты прости господарь. — Помотал головой. — Я с людьми — то… Со своими… — Взгляд на Пантелея перевел, что за спиной моей замер у стола. Тоже был рад старого товарища увидеть, но пока не лез с разговорами, уважал мое первенство. Поперек господаря в разговор встречать считал непозволительным. — Я со своими. С сотней, может с двумя тремя… Если люди толковые и верные. С ними могу. А со всеми говорить, допрашивать, расспрашивать… Сыск чинить да розыск вести, голову ломать… Не мое.

— Ты же в Чертовицком подьячим разрядного приказа был. — Я нахмурил брови.

— Был… Говорю же, господарь. В деле, в бою проверить людей потребно, умею. С теми с кем годами рядом жил, тоже знаю, тоже потребно. А с новыми… Я лучше при тебе буду, людей в бой поведу, коли надо на смерть…

— Ты погоди. — Я остановил его.

Все это дело мне совершенно не нравилось. Как говорится рисковать жизнью особого ума не надо. А вот дело сделать так, чтобы работало на долгие годы, чтобы организовалось все. Тут, конечно, умение нужно.

— Яков. Мне нужно…

— Подведу я, Игорь Васильевич. Ей богу. Дело такое, сложное. Сотней, двумя, тремя… Мы все это с Григорием обсудили. Из наших отборных, наших доверенных, боем проверенных людей сформируем приказ. Как Смута кончится. Списки собрали. Да… Занимался я. — Он вздохнул. Легкие засипели, заскрипели, закашлялся. — Кха… Черт… Сделали мы списки. Только в Москве этим… Не могу я заниматься.

— Болезнь не отпускает. — Констатировал я факт.

Он мотнул головой, вновь засипел.

— Да то… Кха… Да то не болезнь. — Посуровел, погрустнел взглядом. — То… Ты пойми, смерть она за мной давно ходит. Лекарства все эти, спасибо тебе… Но знаю… Скоро уже. Вот и дни последние при тебе…

— Ты чего такое говоришь? Яков? — Вскинул я бровь.

— Раны мои большие. Да и… Бабка. Авдотья Лукеришна, что