Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

Простыня скомканной грудой полетела на диван, а я вернулась на шкуру. Было что-то странно приятное в том, чтобы сидеть, глядя на огонь и ловя краем глаза кружение снежинок по ту сторону бронированного стекла. Невольно вспомнились долгие ночи в пустошах – ночи, когда мы шли к Инувику, и тот вечер, ознаменованный впервые увиденным снегом…

Сейчас кружила такая же пушистая метель. Я взглянула на плащ Теслы, брошенный на подлокотник дивана, словно ожидая увидеть на обшлагах рукавов хрупкие неповторимые снежинки. Но вместо них нашла лишь темные пятна.

Снег был тем же. Вот только мы уже стали другими.

Хлопнула за спиной дверь, донося запахи горячего пара и мыла. Тесла в одних брюках прошел мимо меня к окну. Остановился у плексигласового листа, всматриваясь в снежную пелену. На стекле появился белесый след от его дыхания.

Я отвернулась, глядя в огонь.

Рыжие язычки плясали на обугленной древесине. Яркое на темном, живое на уже умершем. Пальцы сами потянулись к рукаву блузки, ноготь ковырнул заглушку на предплечье. Невольно вспомнилась дурацкая присказка, ходящая среди проводников и разведчиков: «Я не весь железный». Я передернула плечами. Не обязательно оказаться целиком сделанным из металла, чтобы перестать быть живым.

Еще пара деревяшек присоединилась к своей умирающей сестре. Краем глаза я видела Теслу, его силуэт на фоне морозного окна. Стекло по низу покрывалось серебристым узором: снаружи холодало.

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них подбородком. Огонь завораживал. Бесконечное мелькание пламенных язычков, оживающих на секунду и тут же пропадающих в никуда. Как мотыльки над лампочкой – вот только мотыльков уже давно нет. Живое исчезло, уступив место стеклу и железу.

Силуэт сдвинулся, пропадая из моего поля зрения. Через секунду Тесла опустился рядом. Вместо соли – душистое мыло, вместо холода – тепло. Я наклонила голову ниже. Отросшие волосы, ничем не прихваченные, свисая, закрывали лицо. В просветы между прядями я ловила фигуру моего спутника – теперь уже краем другого глаза. Говорить не хотелось. Не хотелось ничего – меня словно закутали в такую же шкуру, как та, на которой я сидела, завернули и превратили в чучело, в жалкое подобие себя. Уродливое чучело, сшитое кое-как, стежками наружу – безжалостный мастер не потрудился спрятать швы, и получилась плохая кукла. А куклы не говорят. Они лишь улыбаются – всегда, что бы с ними ни делали.

А я и этого уже не могла.

– От окна дует.

Кажется, молчание тяготило не только меня. Я ждала, что он что-нибудь скажет, но все равно вздрогнула – даже не от звука его голоса, а от интонации, почти уже забытой, как оказалось.

– Здесь намного теплее, да.

Нелепые фразы. Даже в нашу первую встречу диалог был осмысленнее, хотя тогда мы не знали друг друга, не знали ничего, но все равно говорили. А вот узнали – и говорить стало не о чем.

Наверное, слишком много появилось между нами того, что трудно выразить словами.

– Не просто же так тут камин.

Я продолжала болтать – остановиться оказалось даже труднее, чем начать. Что-то несла – про оставшиеся поленья, про долгую ночь, про мороз и про холод, про все, что видела вокруг и что проносилось перед внутренним взором; не умолкая ни на секунду, будто боялась, что стоит мне замолчать – и он исчезнет. Что тишина поглотит его, как поглощала перед этим меня.

– Ника.

Не знаю, от чего я дернулась сильнее – от этого имени, упавшего каплей, или от его касания. Тесла положил руку мне на плечо, и я сгорбилась еще больше, вжимаясь спиной в диван, словно попавший в ловушку зверек. И впервые с момента, как за нами захлопнулась дверь, действительно ощутила себя в ловушке. С ним.

Он отвел прядь волос с моего лица, заправляя за ухо. Все внутри меня вопило, умоляло отвернуться, но я продолжала сидеть, замерев, и смотрела в огонь, вздрагивая от сдерживаемого напряжения. Языки пламени расплывались – я расфокусировала зрение, и его силуэт тоже размылся, превратившись в черное пятно с редкими отблесками огня. Такое же, каким был и он в моей жизни.

– Ника, тебе нужно согреться. – Его ладонь жгла сквозь блузку. – Здесь есть горячая вода. Неизвестно, когда еще нам достанется такая роскошь.

– Мы тут пленники, – выдавила я. – Кто знает, чего хочет Алва.

– Чего бы он ни хотел, это не значит, что надо отказываться от предоставленных привилегий.

На ум пришли недавние мысли о подземельях. Огонь, ставший одной большой расплавленной кляксой, вздрагивал и менял формы, перетекая в жарком воздухе.

– Алва играет с нами. – От этого имени во рту становилось противно и вдоль позвоночника разливался холодок. – Сегодня поместил в номер люкс, а завтра вышвырнет на улицу.

– Зато мы снова станем свободны, – негромко возразил Тесла.

И все вернется на круги своя. Холод. Голод. Мы…

Его размытый профиль блестел, отражая пламя. Я все равно останусь в ловушке. И неважно, будут ли вокруг стены.

За окном падал снег.

Тесла протянул руку и коснулся моего подбородка. Снова, тем же жестом, что и всегда… всегда.

Это уже стало для меня всегда.

И вот тут наконец-то я рванулась прочь. Слишком резко – долго сдерживаемый порыв придал мне импульс, и я отшатнулась, будто в лицо плеснули кипятком.

Он ничего не сказал. Я чувствовала, как он на меня смотрит, ощущала всей кожей взгляд его огненных глаз. Но Тесла молчал. Молчал, когда я, все еще вздрагивая, повернулась обратно. Молчал, обнимая меня, прижимая к себе, к бархатистой пахнущей мылом коже; молчал, когда мои губы несмело, будто не имея на то права, касались ее. Когда я смыкала ладони на его спине – там, где кожа давно не была бархатистой.

– Неважно, что снаружи. Важно то, что внутри.

Глава 5

Алебастр и вино

Мы пробыли в этой комнате сутки. За широким окном ничего не менялось – все так же сыпался снег, будто перья из разорванной подушки, подсвечивали белый пух лучи прожекторов. Небо было одинаково блеклым, серые сумерки, казалось, навсегда заняли место ночи и дня. Искусственный свет сглаживал и без того размытое время – солнце не торопилось вставать, обозначая себя лишь недолгим разрежением общего мрака, а прожекторы и вовсе нивелировали это различие. Полярная ночь – точнее, ее преддверие. Когда-то я читала о ней. Не думала, что увижу своими глазами.

Время размывалось,