Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

строчка в блокчейне, живая, со статусом «в ожидании», и мы принялись ждать подтверждений, потому что ничего другого на этом этапе делать не положено никому в мире, включая президентов и гениев.

— Подтверждение — как медленный лифт, — сказал Кано, откидываясь. — Нажал кнопку и стой. Нервничать бесполезно, лифту всё равно.

— Вы философ.

— Я старый. Это похоже на философию, если не приглядываться. — Он снял очки и протёр их краем рубашки. — Вы у нас с Палавана прилетели же? Как вам остров?

— Остров прекрасный. Черепаху видели, петуха слушаем. Кстати, о петухах: на рынке видел бойцовых. Серьёзное, я так понял, дело?

Кано оживился первый раз за встречу — не деловым оживлением, а настоящим, тёплым, с искрой в ауре.

— Сабонг — это, мистер Гена, наша биржа для бедных и театр для всех. Мой отец держал бойцовую линию сорок лет, петухи его породы до сих пор дерутся по всей провинции. Я в детстве спал в одной комнате с чемпионом по кличке Генерал: отец говорил, у петуха сон дороже моего. — Он покачал головой с удовольствием давнего воспоминания. — Здесь, в столице, арены большие, ставки серьёзные, люди серьёзные. Хозяин главной арены нашего округа, мистер Салазар, между боями решает вопросов больше, чем иной суд. Проигрыш на сабонге отдают раньше, чем долг банку: банк подождёт, арена — нет.

— А вы сами ставите?

— Я меняла, мистер Гена. Меняла не ставит, меняла обслуживает ставки. — Он вернул очки на нос. — Хотя один раз в жизни поставил. На отцовского Генерала, в его последнем бою, всю мою зарплату за месяц. Мне было девятнадцать.

— И как?

— Генерал победил и умер на арене, через минуту после боя. Сердце. — Кано сказал это спокойно, как говорят о давно оплаканном. — Я забрал выигрыш и с тех пор не ставлю. Понял в тот вечер, что выигрыш и потеря ходят в одной корзине, просто достаёшь не глядя.

Я слушал, кивал и складывал услышанное в архив, как складывал всегда, не разбирая, пригодится или нет. Первое подтверждение пришло через двадцать минут — строчка мигнула, статус сменился. Кано глянул на экран поверх очков.

— Один из четырёх. Лифт поехал.

Второе подтверждение мы встретили за разговором о его сыне, выучившемся на инженера в Сингапуре и звавшем отца к себе — «а я ему говорю: кем я там буду? тут я Кано, а там я просто старик без языка». Третье пришло быстрее второго. Я поймал себя на том, что слежу за экраном спокойно, почти лениво: операция шла штатно, циферки капали, за стеной гудела улица, вентилятор гонял тёплый воздух, и во всём этом была надёжная будничная скука, лучшая подруга больших денег.

Между третьим и четвёртым подтверждением я сверился с часами: начало третьего. Ушёл очередной смайлик, вернулось фото примерочной с подписью «шляпа победила». График выдерживался с запасом, и запас этот действовал на меня лучше любых заверений: в операциях я с молодости верил не людям и не обещаниям, я верил таймингу. Пока события идут по расписанию, мир в порядке. Отставание от расписания — единственная примета, в которую стоит верить.

На сорок восьмой минуте статус сменился на «подтверждено». Четыре из четырёх. Четверть всей суммы покинула мой кошелёк окончательно и бесповоротно и теперь существовала в виде обязательства немолодого человека в очках, сидевшего напротив со счётами под локтем.

— Готово, — сказал Кано и развернул ноутбук к себе. — Теперь моя часть. Перевод оформим сейчас, при вас, реквизиты ваши из теста я сохранил. Минут десять бумажной скуки, мистер Гена, и вы свободны.

Пока шли подтверждения, я успел отработать протокол связи: отправил Лере смайлик и получил в ответ фото серебристых босоножек с подписью «не куплю, но страдаю». Через час ушёл второй смайлик, и пришло фото мороженного: «подзаряжаюсь». Всё это было настолько из другой вселенной, что я улыбался экрану, сидя в комнате без окон, между сейфом и счётами, на середине самой крупной операции своей новой жизни.

Ждать я умел. В прошлой жизни самые важные мои часы выглядели именно так: подписано, отправлено, и дальше сиди со спокойным лицом, пока где-то в чужих механизмах решается твоя судьба. Разница была в декорациях. Тогда — переговорные со стеклянными стенами, юристы вполголоса, галстук, душивший к вечеру, и кофе из машины за восемь тысяч евро. Теперь — вентилятор, счёты, сейф и лавка электротоваров под полом. Суть не поменялась ни на грамм: ты сделал ход и ждёшь, и всё твоё самообладание стоит ровно столько, сколько весит в эти минуты.

Он застучал по клавишам — двумя пальцами, зато без ошибок. Я откинулся на спинку стула и позволил себе выдохнуть на треть. Внизу, под полом, в лавке электротоваров что-то уронили, и было слышно, как продавец ругается беззлобно и подметает. Телефон в моём кармане лежал тихо: Лера, судя по времени, добралась максимум до второй точки из семи.

Я уже прикидывал, как поймаю такси до молла и что скажет Лера про моё довольное лицо, которое я ей обещал.

Дверь со двора открылась без стука.

Я услышал её раньше, чем увидел вошедших, — по тому, как разом кончилась скука у парней на входе: обе картофельные ауры дёрнулись и побелели. В комнату вошли трое. Первым шёл плотный немолодой мужчина в поло, обтянувшем борцовские плечи. Седой ёжик, золотая цепочка в вырезе, часы на толстом запястье — из настоящих, я такие узнавал с двух метров в любом полушарии. За ним вошли двое помоложе, в свободных рубашках навыпуск, и эти двое остались у двери, перекрыв её косяк к косяку, экономно и без всякой случайности в постановке ног. Рубашки навыпуск в жарких странах носят миллионы людей, но у миллионов они висят свободно, а у этих двоих ткань лежала на поясе с характерной оттяжкой, и содержимое этой оттяжки меняло арифметику комнаты целиком.

Интерфейс ударил по мне всей палитрой сразу. От старшего шёл цвет мокрого асфальта с прожилками стали, холодный и ровный, и на языке у меня стремительно проступал вкус металла — старый знакомый вкус, от которого за полгода я успел отвыкнуть.

Кано перестал печатать, и пальцы его остались лежать на клавишах, как у пианиста, которому выключили свет. Серо-зелёное поле его ауры на глазах подёрнулось по краю жёлтой плёнкой, как старое сало, и вкус чая с сахаром у меня на языке скис в одну секунду.

Старший обвёл комнату неторопливым хозяйским взглядом: сейф, счёты, ноутбук, двое человек. На мне взгляд задержался ровно на один лишний удар пульса и ушёл дальше, к Кано, зафиксировав меня