Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— Что смотришь, — сказал я ему вполголоса. — Обычные дела. Скучные.

Петух не ответил, и правильно сделал. Врать сегодня уже надоело.

Глава 3

Вылетали мы рано, по холодку, если это слово вообще применимо к месту, где холодок начинается от плюс двадцати шести. Роза пришла проводить, вручила Лере пакет с бутербродами на дорогу, как школьникам, и обещала присмотреть за нашими вещами, за виллой и лично за Германом Аркадьевичем. Джун-Джун домчал нас до аэропорта на своём поющем ветеране, и в семь двадцать турбовинтовой трудяга поднял нас над Палаваном.

Лера прощалась с островом через иллюминатор, как с роднёй на перроне. Я смотрел вместе с ней: бухты уходили под крыло одна за другой, и где-то среди них осталась наша, с петухом и гамаком. Мы вернёмся через два дня, говорил я себе, и половина меня в этом даже не сомневалась. Вторая половина по старой памяти не любила слово «вернёмся», сказанное до выхода из операции.

Манила надвинулась через час — сначала дымкой на горизонте, потом бурым пятном во всю ширину иллюминатора. После Палавана город сверху выглядел ошибкой художника: тот рисовал изумрудное и бирюзовое, а потом уронил на угол листа серую кляксу, и клякса расползлась на два миллиона человек. Крыши, крыши, эстакады, стадион, залив в нефтяной плёнке, и всё это дрожало в утреннем мареве, как дрожит воздух над мангалом.

— Даже сверху слышно, что тут пробки, — сказала Лера, отлипая от стекла. — Ладно. Город так город. В конце концов, у меня список магазинов, а у тебя какие-то скучные дела. Кто из нас проведёт день лучше — вопрос решённый.

— Не спорю ни секунды.

* * *

Молл в Макати начинался прямо от кондиционированного перехода и уходил вдаль на километры — город в городе, с пальмами в кадках, фонтаном и температурой, от которой Лера немедленно достала палантин. Мы позавтракали в кафе с видом на зелёный внутренний двор, и за кофе она разложила передо мной план кампании: три этажа, семь точек, обувь смотрим, платья меряем, на сумки только любуемся, потому что чемодан.

— Значит, так, — сказала она, убирая телефон. — Сейчас одиннадцать. Во сколько тебя ждать?

— К трём вернусь. Максимум к четырём. Рейс на Бохоль в семь, времени с запасом.

— К четырём. — Она кивнула, и по янтарю прошла уже знакомая мне тонкая рябь, одиночная, как круг от камешка. — Ген. Я не задаю вопросов, ты заметил?

— Заметил и оценил.

— Это дорого мне даётся. — Она сказала это легко, с улыбкой, но глаза остались серьёзными. — Я по профессии человек, который задаёт вопросы, пока не станет скучно. Так что ты там аккуратнее в своих делах, ладно? Возвращайся к четырём, и чтобы лицо было довольное.

— Будет довольное.

— И давай так, — добавила она, вставая. — Раз в час шли мне что-нибудь. Смайлик, точку, селфи, можно даже без улыбки. Я тебе в ответ — фото обуви, которую не куплю. Договорились?

— Раз в час. Принято.

Она поцеловала меня — коротко и задержала ладонь на моей груди на полсекунды дольше обычного. С этой ладонью я и ушёл, унося её тепло сквозь холод кондиционеров, и уже на эскалаторе поймал себя на мысли, что поцелуй по композиции вышел похожим на те, которыми провожают, а не на те, которыми отпускают за хлебом. Аналитик внутри предложил не заниматься литературоведением. Я согласился.

* * *

Такси я взял у выхода из молла — белый потрёпанный седан с водителем, у которого на зеркале висели чётки, а на торпеде стояла фигурка боксёра Пакьяо. Узнав адрес, водитель кивнул с одобрением: хороший квартал, спокойный, его брат держит там лавку. По дороге он успел рассказать мне про брата, про сына-моряка, про цены на рис и про то, что дождей в этом году мало. Я слушал вполуха и кивал в нужных местах.

Ползли мы через Макати двадцать минут, которые по московским меркам тянули на час. Манильский трафик оказался не движением, я бы назвал его агрегатным состоянием: машины, джипни, мотоциклы и тележки существовали в одном потоке плотно, как зёрна в початке, и поток этот перемещался рывками по законам, недоступным приезжему глазу. Джипни были отдельным зрелищем — удлинённые машины, потомки армейских внедорожников, раскрашенные каждый в свою легенду: хром, гирлянды, святые лики, драконы, надписи «GOD BLESS OUR TRIP» по борту. Пассажиры сидели внутри вдоль бортов, деньги за проезд передавали по цепочке рук к водителю, и сдача возвращалась той же живой почтой.

Я смотрел в окно и читал город. После пляжной азбуки Палавана здешний воздух был плотным во всех смыслах: ауры стояли стеной, тесно, внахлёст, как сами дома. Усталость цвета мокрого картона у людей на остановках. Цепкий охотничий оранжевый у мальчишек, шнырявших между машинами с гирляндами воды и сигарет поштучно. У витрины ломбарда двое мужчин считали деньги, и от обоих тянуло знакомой ржавчиной — вкус мелкой, будничной нечестности, к которому я принюхался ещё в Серпухове. Город был живой, огромный, голодный и совершенно не злой в целом: он просто работал, как работает любой гигантский механизм, не глядя, что попадает в шестерни.

Вышел я за квартал до места — старая манера, о которой водитель ничего не спросил, — и остаток прошёл пешком, забрав по дороге бутылку воды в лавке, где продавали заодно лотерейные билеты, сим-карты и жареные бананы на палочке. Улица жила своей жизнью: у парикмахерской ждали очереди мужчины с газетами, из окна второго этажа женщина спускала на верёвке корзину, и мальчишка внизу загружал в неё хлеб. За мной никто не шёл, ничьи ауры не липли к спине. Я допил воду, выбросил бутылку в переполненную урну и повернул в переулок.

Кафе «Mercado» нашлось в переулке за респектабельной улицей — в том поясе города, где глянец Макати уже кончился, а трущобы ещё не начались. Заведение оказалось приличным и будничным: кофемашина, стойка с выпечкой, вентиляторы под потолком, телевизор с баскетболом без звука, а за столиками конторские служащие ели поздний завтрак. Конспирацией здесь и не пахло. Место выбирал человек, понимавший, что лучшая маскировка — скука.

Он сидел за дальним столиком у стены и поднялся мне навстречу — невысокий, лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой, в отглаженной рубашке с коротким рукавом. Внешность школьного учителя на пенсии, из тех, кого бывшие двоечники через двадцать лет узнают на улице и почему-то до сих пор побаиваются.

— Мистер Гена. — Рука у него была сухая и