Галя, у нас отмена! - Мия Соул

— Ладно, ладно, встаю, — застонала я, выкатываясь с кровати. — Значит, собираться надо. Официально познакомиться со свекром-императором и его любимой женушкой, которая, по сюжету, хочет меня сожрать без соли. Чудесно. Ли Жу, помоги с этим… всем.

Я показала на груду одежды, аккуратно разложенную на лакированной скамье еще с вечера служанками, которых я тогда, в панике, не заметила. Там лежали слои чего-то шелкового, парчового, расшитого жемчугом и золотыми нитями. Похоже на снаряжение для космонавта времен династии Мин.

Впрочем, не к тому человеку… тьфу ты, коту я обратилась.

Ли Жу с энтузиазмом подскочила к одежде, схватила первый верхний слой — длинный халат цвета рассветной зари с вышитыми фениксами. И попыталась надеть его на себя.

— Эй, нет, — я ахнула. — Это мне. На меня это надо надеть.

— Ой, — она разочарованно опустила халат. — А он такой красивый. На мне бы сидел лучше.

— Ли Жу, сосредоточься. Ты моя служанка. Ты должна помочь мне одеться. Как это делается?

Она уставилась на одежду, затем на меня. В ее зеленых глазах читалась полная, абсолютная пустота. Кошка, которую поманили капустным листом.

— Ну… — она потрогала нижнюю белую рубаху из тончайшего шелка. — Наверное, это идет сначала. Потом это… а потом вот это. Или вот это. А может, это обматывается?

Она взяла широкий пояс-шнур с нефритовыми подвесками и неуверенно потрясла им в воздухе.

Жун Мао, тем временем, решил помочь по-своему. Он подошел к столу с туалетными принадлежностями, где стояла нефритовая шкатулка с какой-то розовой пудрой для лица. Он открыл ее, понюхал, чихнул, распылив облако розовой пыли по половине комнаты, и потянулся к кисточке для румян.

— Не трогай! — рявкнула я, но было поздно. Он уже с любопытством поднес кисточку к своему носу и снова чихнул, более мощно. Пудра осела на его рыжих ресницах, делая его похожим на демона-панду.

— Фу, невкусно, — заключил он, отставляя шкатулку.

Тай Фэн, наконец, поднял голову.

— А есть что-нибудь из еды? Хоть молоко? Вчера забыли поесть. Человеком быть голодно.

Я закрыла глаза и посчитала до десяти. По-русски. Потом до десяти на китайском, которого я раньше не знала, но теперь бормотала: «И раз, и два, и дооолго…»

Открыв глаза, я увидела, что Ли Жу, решив действовать, надела на меня белую рубаху, а сверху попыталась натянуть парчовую безрукавку, причем задом наперед.

— Все, — сказала я с ледяным спокойствием. — Все нафиг отсюда. Стоять. Не двигаться. Не дышать на предметы искусства. Жун Мао, вытри лицо. Тай Фэн, иди ищи на кухне хоть корочку, но если тебя поймают — мы тебя не знаем.

Они замерли, почуяв в моем тоне ту самую интонацию, которая предшествовала походу в ветеринарку или внезапному купанию.

Я сама начала сражаться с этим шелковым адом. Сбросила безрукавку. Покрутила в руках следующий слой: длинную юбку-платье с разрезами по бокам. Как это завязывается? Где тут вообще вход? Я чувствовала себя ребенком, которого заставили собрать шкаф из икеи.

Именно в этот момент, когда я уже готова была разорвать все в клочья и выйти к императору в нижней сорочке, объявив это новой северной модой, дверь отворилась.

В проеме стоял пожилой мужчина в темно-синих, строгих, но богатых одеждах, расшитых серебряными журавлями. Длинная седая борода, умные, проницательные глаза, полные в эту секунду неподдельного ужаса. За ним теснились две настоящие, профессиональные служанки с невозмутимыми лицами, несущие лаковые шкатулки и шкатулки.

— Ваше Высочество! — старик воскликнул, и его голос дрогнул. Он сделал шаг вперед, затем его взгляд упал на моих «слуг». На Ли Жу, застывшую с парчовой безрукавкой в руках, на Жун Мао с розовыми ресницами, на Тай Фэна, который, не сдвигаясь с места, жадно облизывался, глядя на служанок, будто они были ходячими мисками с едой.

Я увидела, как лицо старика бледнеет под сединой бороды. Это был Вэнь Бо. Министр, который сопровождал принцессу Гао Лань из ее страны. В его глазах читалась катастрофа вселенского масштаба.

А ведь катастрофа состоялась.

— Господин Вэнь Бо? — осторожно сказала я, пытаясь вспомнить, как с ним надо обращаться.

Он, кажется, был настолько потрясен, что забыл о церемониях. Он махнул рукой служанкам, те, словно отлаженный механизм, плавно вошли в комнату, оттеснили от меня остолбеневшую Ли Жу и принялись с тихими, профессиональными щелчками и шуршанием распутывать меня из шелкового клубка.

— Ваше Высочество, — наконец выдохнул Вэнь Бо, приблизившись и понизив голос так, чтобы не слышали даже служанки. — Что происходит? Почему ваши личные слуги… — он с трудом подбирал слова, — … выглядят так, будто их только вчера выловили в лесной чаще и нарядили в одежды? И вы… ваше поведение…

Он смотрел на меня, и в его взгляде было не только недоумение, но и страх. Страх за меня. Или за миссию. Или за свою старую шею.

Я позволила служанкам вертеть мной, как куклой, пока они ловко оборачивали меня слоями ткани, завязывали пояса, поправляли складки. Это было унизительно, но чертовски эффективно.

— Господин Вэнь Бо, — сказала я так же тихо, глядя прямо на него. — Многое случилось за дорогу. Я многое передумала.

— Но, Ваше Высочество, — он зашептал еще отчаяннее, — вы должны помнить наставления вашего почтенного отца. Вы должны быть кротким цветком, нежной ивой. Только так вы сможете выполнить свою миссию и, может быть, вернуться домой с честью. Без брака возврата нет. Вы понимаете? Никакого!

Ах, да. Миссия. То самое задание от военачальника, который держал в страхе настоящую Гао Лань. Убить принца Суань Лина. Внести раздор. Ослабить страну изнутри. А потом, вероятно, самой же и сгореть в этом пожаре. Прекрасный план, просто замечательный.

Служанка в это время пыталась уложить мои черные волосы в невероятно сложную прическу, втыкая в нее шпильки с жемчужинами. Я поймала свой взгляд в медном зеркале. В нем смотрела на меня чужая, прекрасная девушка, в глазах которой горел холодный, практичный огонь Галины Ивановны.

— Господин Вэнь Бо, — сказала я твердо, все еще шепотом. — Забудь о той миссии.

Он ахнул, будто я воткнула ему одну из этих шпилек в бок. Между прочим, ими реально можно убивать, я проверила.

— Но…

— Я сказала, забудь, — я не стала повышать голос, но вложила в слова всю свою сорокапятилетнюю усталость от чужих планов. — Я