Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

— Да… — отмахнулся я. — Читаю, что в мире творится.

Ива хитро посмотрела на меня.

— На торге сегодня была.

— И? — спросил я.

— Слухов много ходит о тебе. — Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Ива, увидев, что завладела моим вниманием, продолжила. — Все гадают кого ты в жёны возьмёшь себе.

— Тьфу, ты блин, — выругался я. — Думал, что-то важное скажешь, а ты…

Ива села напротив.

— Братец, ты ещё долго будешь Олену мучать? А?

— Сестренка, а тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело, а? — И, наклонив голову, перешёл в атаку. — Кажется, кто-то стал достаточно взрослым и кому-то пора замуж!

— Ой, — тут же сообразила куда сместился разговор. — Была не права, раскаиваюсь, больше так не буду.

Мы посмотрели друг на друга, и рассмеялись.

— Ива, — обратился я к сестре, когда немного успокоились. — Давай прямо. — Она кивнула. — Ты умная девушка, должна всё понимать. Мы только стали осваиваться в Москве. И боярство просто не примет мой брак с Оленой. На нас будут смотреть… — не стал я договаривать, но Ива меня и так поняла.

— Шуйский женится на бусурманке. Получается, ему плевать на шёпоты боярства, а тебе нет?

— Айсылу дочь МУРЗЫ! — выделил я слово. — Она благородных кровей и принадлежит древнему роду. Олена ничем таким похвастаться не может. Но даже это не главное, — сказал я, не став продолжать свою мысль.

— А что? — тут же подхватила Ива.

Я посмотрел на сестру размышляя, стоит ей говорить или нет. И немного подумав, решил, что она достаточно взрослая, чтобы я мог начать посвящать её в мои дела.

— Дело в Великой княгине, — ответил я.

— Так слухи не врали? — спросила она.

— Врали. Между мной и Марией Борисовной ничего нет и не было.

— Но? — Ива поняла, что это ещё не всё.

— Но Мария даёт мне понять, что хотела бы изменить это.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Этого я не знала.

— Знают об этом только отец, Семен и Богдан, — ответил я. — К слову, я не просто так объявил траур на год. Тем самым я дал себе время решить, что делать дальше. Но одно могу сказать точно. Если я женюсь на Олене, то Мария Борисовна будет крайне недовольна. По крайней мере сейчас. Пока я дорог её сердцу.

— Даа-а уж, братец… — произнесла Ива. — Никогда бы не подумала, что в делах сердешных у тебя такой бардак.

— На самом деле ты не права, — возразил я. — Любил… и ещё люблю я только Алёну. Она была потрясающей женщиной, с которой мы понимали друг друга с полуслова. Олена мне как младшая сестра, может, чуточку больше… но о любви там речи нет.

— А с Великой княгиней? — спросила Ива.

— С ней всё сложнее. Нас связывают непростые отношения и дела. С ней очень легко говорить на любые темы, всё-таки образование она получала одно из лучших. К слову, она мне тоже не безразлична. Но есть причины, по которым я остерегаюсь делать этот шаг. И не проси рассказать какие. Это моё и только.

— Ясно, — сказала она, как вдруг сменила тему. — Не хочешь сабелькой помахать?

Идея мне показалась неплохой. Немного отвлечься от дел звучало заманчиво.

— А давай, — сказал я, и добавил: — Встречаемся на заднем дворе.

— Ага, — улыбнулась Ива, и побежала в свою комнату надевать кольчугу.

— «Как же ты быстро растёшь, — подумал я. Перед глазами встала картина, когда Григорий сообщил мне, что Глафира с детьми будут жить у нас. Как сердился на Григория, потому что нам самим тогда кушать было нечего. Потом вспомнил как мастерил для Ивы и Севы кровать. Ловил рыбу, ходил обменивать её у соседей на другие продукты… — Боже, как быстро время летит!»

* * *

Школу открывали после Крещения.

Первой, по уговору, значилась владимирская. Митрополита я уважил, и Варлаам о том уже раструбил по всем епархиям. Но владимирскую открывали грамотой, а московскую я открывал руками.

Под школу отвели просторную избу при соборном подворье. Три печи, тёсаные столы, лавки в четыре ряда… На стену я велел прибить широкую доску, выскобленную и промазанную салом, чтобы уголь не впитывался сильно глубоко и её можно было использовать много раз.

Запись объявили с амвона, и наутро у подворья выстроилась очередь. Правда, очередь эта больше топталась, чем записывалась.

Посадские мялись. Подходили, выспрашивали и… отходили. Страх у них был древний, и обоснованный: запишут дитё в казённую бумагу, а потом поди докажи, что ты не холоп. Я вышел к ним сам и объяснял, что учение вольное, из школы заберёшь, когда захочешь, а грамота писана на то, чтобы учеников кормить, а не закабалять.

— Я правильно понял, кормить будут? — прищурился на меня, судя по шубе, купец. — А кафтан казённый дадут? А ежели мой оболтус к цифири окажется туп?

— Кормить будут, — терпеливо отвечал я. — Кафтана не будет. И оболтуса вернём тебе в целости.

— Ну хоть так, — вздыхал купец и ставил крест против имени сына.

А потом пришёл Богдан и привёл восьмерых. Сирот с торга и с папертей — он собирал их по Москве.

— В новики потом? — спросил я у Богдана. Практика у меня уже такая была. И она показала себя хорошо.

— Да, — ответил он. — Если позволишь, потом в казарму нашу размещу.

Немного подумав, я кивнул.

— Этих, на полный кошт, — сказал я дьяку. — По вкладу боярыни Алёны Андреевны запиши.

Первый урок цифири я давал сам. Было интересно почувствовать себя в роли учителя.

Три десятка голов, от семи лет до тринадцати, смотрели на меня во все глаза. Я вышел к доске, взял уголь и вывел десять знаков от единицы до нуля.

— Вот это, — сказал я, — цифирь. Ей считают деньги, версты, зерно и людей. Кто её выучит, того ни один купец не обвесит и ни один дьяк не обсчитает.

За спиной кашлянули. Соборный поп, приставленный в учителя.

— Боярин, — он понизил голос, — а знаки-то… басурманские. Не выйдет ли соблазна?

— Соблазн, отче, выходит