Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

команда стянулась к стойке. Собирать никого не потребовалось, Ксюша возникла из смотровой, Саня из стационара, Денисов, ушедший было домой, вернулся с полдороги, «забыл папку», и папку эту он даже для приличия не искал.

Конверт лежал на стойке, все смотрели на него так, будто он тикал.

— Вскрываем, — сказал я.

Тиснёный клапан поддался с сухим треском дорогой бумаги. Под папиросным листом лежала карточка, плотный картон, золотое тиснение по рамке, шрифт с завитками, стоивший, подозреваю, отдельных денег. Я прочитал вслух:

— «Эволюционариум». Торжественное открытие. Дата, время… послезавтра, к семи вечера. Фуршет, специальная программа, сюрпризы для гостей. Приглашение действительно для предъявителя и всего коллектива.

— Эволюцио… чего? — переспросил Саня.

— Нариум, — сказал я. — Профиль не указан. Ни строчки о том, чем это заведение занимается. Название есть, смысла нет.

Слово было гладкое, обтекаемое, из тех, что дорого выглядят на вывеске и ничего не сообщают, под таким можно открыть что угодно, от косметологии до банка. Санин «…РИУМ» с полурасчехлённой вывески встал на место, легче от этого не стало.

— Да я бы им… — Саня сжал кулаки и не нашёл продолжения, достойного протокола. — Улыбаются ещё! Стоят, улыбаются, приглашеньица раздают! После всего!

— Вы улыбочку Якубса видели? — Ксюша обхватила себя за локти. — У меня аж мороз по коже. Лучше бы орал.

— И формулировочка, — добавила она, ткнув пальцем в карточку. — «Для предъявителя и всего коллектива». Кто так пишет вообще? Так пишут, когда хотят пересчитать коллектив по головам.

Денисов тем временем взял карточку двумя пальцами, изучил с обеих сторон, посмотрел на просвет и вынес заключение своего жанра:

— Юридически безупречный документ. Приглашение частным лицам, никаких обязательств, никаких скрытых формулировок. Даже придраться не к чему. — Он положил карточку на стойку. — Даже противно.

С жёрдочки веско откашлялись. Феликс выдержал паузу, убедился, что внимание аудитории принадлежит ему, и заговорил:

— Прошу занести в протокол, данный визит следует классифицировать строго как рекогносцировку противника. Никакой это был не жест вежливости. Противник провёл разведку, осмотрел объект изнутри, оценил личный состав в лицо, проверил реакцию командования. И прошу отметить особо, о прошлом не было сказано ни слова. Ни о причинах отсутствия, ни о старых счётах. Так молчат те, у кого счёты перенесены на новый баланс.

Комендант, при всей его риторике, был прав по всем пунктам, и от этого риторика звучала только весомее. Я поймал себя на том, что мысленно ставлю галочки на полях его доклада, как когда-то ставил на полях министерских циркуляров, и что галочек выходит подозрительно много.

Они приходили смотреть. Приглашение было поводом, а «весь коллектив», прицелом, и упаковано всё было в такую аккуратную вежливость, что предъявить им нельзя было ровным счётом ничего.

— Так, — я убрал карточку обратно в конверт. — Услышал всех. Идём мы туда или нет, решу утром, на свежую голову, такие решения на ночь не принимают. А сейчас всем спать. Комендант, тебе усиленное наблюдение.

— Есть усиленное! — Феликс развернулся к окну и распушился, увеличив несущую поверхность до предела. — Пост переходит на военное положение!

— На усиленное, — поправил я. — Военное у нас послезавтра.

* * *

Утром, до прихода Смолиной и Любови Степановны, я объявил решение:

— Идём по приглашению. Разведкой.

Возражений не последовало, последовали вопросы, и я разложил мотивацию по полочкам, благо ночь на неё ушла не зря.

— Смотрите. Не пойти нельзя, значит показать, что мы боимся или дуемся, а ни того ни другого им видеть не положено. Пойти всем табором тоже нельзя, нечего им разглядывать наш состав вблизи и нечего нашим лицам делать в их камерах, а камер там будет, поверьте, гуще, чем канапе. Поэтому клиника в день их праздника работает штатно, по расписанию, приём как приём. Пусть видят через улицу, их фейерверк нас не колышет, у нас пациенты.

— А если они там что-нибудь… устроят? — спросила Ксюша. — Вам двоим. На своей территории, при своих камерах.

— На собственном открытии, при трёхстах свидетелях и прессе? — я покачал головой. — Это самое безопасное место в городе на ближайшие годы. Там они будут беречь нас лучше собственной охраны.

— А кто идёт? — спросил Саня.

— Я. И Кирилл.

Денисов поперхнулся чаем.

— Я⁈ Михаил Алексеевич, я на таких мероприятиях как слон в посудной лавке. Я фуршет с трёх метров обхожу, вы же видели меня на аукционе, я канапе полчаса держал, не знал, куда деть…

— Слоны наблюдательны, — отрезал я. — Мне не нужен твой светский лоск, Кирилл, мне нужны твои глаза. Там будет оборудование, и по обрывкам, по шильдикам, по компоновке ты один из нас поймёшь, что у них стоит и почём. Смотреть будешь ты, разговаривать буду я. Разделение труда.

Денисов страдальчески повздыхал, но глаза уже загорелись знакомым инвентаризационным огнём, соблазн заглянуть в чужие ящики пересиливал у него страх перед канапе.

Саня долго дулся.

— А я, значит, опять пирожки охранять…

— Ты, значит, остаёшься в клинике, где за фальшстеной спит сам знаешь кто, — сказал я, и Саня дуться перестал. — И это, к слову, единственный пост, который я не доверю больше никому.

Лесть была грубая, зато чистая правда, а правда в качестве лести работает безотказно.

— И ещё, — добавил я, пока команда не разошлась. — Тем, кто остаётся, завтра работаем скучно. Образцово скучно. Никто не смотрит в их окна, не обсуждает их праздник при пациентах, и если кто-то из их гостей по ошибке зайдёт к нам, его принимают вежливо, как любого прохожего. Скука, наша парадная форма на завтра.

* * *

Вывеску расчехлили в полдень, при полном стечении нашего коллектива у окон.

Монтажники на подъёмнике сняли белую плёнку и через улицу заблестело золото. Буквы были объёмные, с подсветкой по контуру, высотой в половину этажа. На тротуаре под вывеской немедленно образовался стихийный митинг из прохожих с задранными головами, и даже наша очередь в приёмной сделала попытку сместиться к окнам всем составом, включая переноски.

Любовь Степановна, вышедшая посмотреть вместе со всеми, прищурилась и прочитала по слогам, вслух, с выражением:

— Э-во-лю-ци-о-на-ри-ум… — она помолчала, шевеля губами, и вынесла вердикт: — Та шо это за крематориум такой, прости господи?

Дальнейшая судьба заведения напротив в фольклоре нашей клиники была решена, как его ни называй официально, для внутреннего пользования оно