Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

только потому, что его указывали подорожная и маршрут. Михаил рассчитывал встретить племянника лично. Это было хорошей новостью. В городе меня ждал человек, знавший Алексея, его семью и причину возвращения. Он мог за один разговор объяснить больше, чем паспорт, каталог и все дневники вместе взятые.

Новость в то же время была и плохой. Михаил действительно знал Алексея. Перед ним нельзя было ограничиться именем, возрастом и пятью годами в Америке. Он помнил, каким племянник был до отъезда. Знал его родителей, привычки, характер, прежнюю речь. Возможно, получал письма из Америки. Возможно, знал названия городов, имена знакомых и дело, которое Алексей оставил за океаном. Рабочая легенда, только что показавшаяся надёжной, встретила первого человека, способного проверить её полностью. Я откинулся на спинку и снова ударился затылком о стенку кареты. На этот раз слабее. Чужая жизнь постепенно вырабатывала у меня правильную посадку.

С Михаилом требовалось говорить осторожно. Не изображать полную потерю памяти — это могло привести врача, родственников и людей, пожелавших управлять больным молодым человеком. Не демонстрировать знание того, чего я не знал. Не сочинять Америку раньше, чем выяснится, сколько о ней известно собеседнику. Долгая дорога давала удобное объяснение. Усталость, головная боль, рассеянность. Пять лет отсутствия — ещё одно оправдание. Человек мог отвыкнуть от местных порядков, изменить привычки и не сразу подобрать русское слово. Но дядю он должен был узнать.

Я посмотрел на подпись, словно из росчерка можно было заранее получить внешность владельца. Почерк сообщал только то, что Михаил писал спокойно и не тратил бумагу на лишние объяснения. Возможно, он был сухим деловым человеком. Возможно, просто экономил силы. Возможно, считал, что племяннику и без того всё понятно. Последняя версия представлялась самой опасной.

Я убрал письмо во внутренний карман, но тут же достал его обратно. Если меня встретит Михаил, показывать ему собственное письмо не потребуется. Если встретит другой человек, письмо могло подтвердить причину приезда. Носить его следовало так, чтобы достать без долгих поисков и не высыпать на землю американские бумаги вместе с кошельком. Я переложил письмо отдельно, под паспорт.

Карета продолжала идти под уклон. Через мутное стекло уже виднелись крыши. Между деревьями появились ограды и хозяйственные строения. На дороге стало больше людей. Навстречу прошла телега; возница снял картуз, уступая дорогу. Ямщик ответил коротким криком и направил лошадей ближе к краю. Город приближался.

Я должен был испытывать облегчение. Впереди находился Михаил — единственный человек, способный сообщить, что случилось с Алексеем до моего появления и что от него требовалось теперь. Вместо облегчения появилось новое беспокойство. До письма я боялся встречи с людьми, знавшими моё лицо. Теперь меня ждал человек, знавший мою (неизвестную мне) жизнь.

Я снова достал письмо. Не ради сведений — новых там не было. Мне захотелось понять отношение Михаила к племяннику. Он писал «милый Алексей», но не жаловался и не просил жалости. Не объяснял, почему разговор важен. Просто сообщал, что времени мало, и ожидал, что племянник приедет.

Алексей приехал. Это говорило об их отношениях больше письма. Он мог продать имущество, оставить работу, занять деньги, отменить планы — я пока не знал. Но он пересёк океан. Несколько недель жил в дороге, менял корабли, экипажи и станции, чтобы увидеть больного дядю.

И умер совсем рядом с городом. Эта мысль появилась впервые не как объяснение моего положения, а как факт о другом человеке. Алексей почти добрался. Он выдержал Америку, океан, Европу, Петербург и русскую дорогу. До встречи оставалось, возможно, несколько часов.

Потом его место занял я. Я сложил письмо. Чувства вины не возникло. Я не отнимал тело и не выбирал время. Но чужая поездка перестала быть просто готовой декорацией. У неё существовала цель, ради которой другой человек потратил последние силы. Теперь завершать её предстояло мне.

— Скоро город? — спросил я.

Ямщик обернулся.

— Скоро, барин.

Впереди показались первые городские дома. Дорога стала шире, пыль лежала на придорожных кустах и заборах. Где-то за крышами звонил колокол. Звук то исчезал за грохотом колёс, то снова поднимался над дорогой.

Глава 3

Крыши за окном становились выше, дома подходили к дороге ближе, между заборами появлялись ворота, лавки и прохожие. Карета всё чаще замедлялась, пропуская телеги и экипажи. Колёса уже не гремели непрерывно, а переходили с пыльной колеи на отдельные участки мостовой, где тряска становилась мельче и злее. Дорога перестала пытаться выбросить меня с сиденья целиком и занялась отдельными частями тела.

До первой встречи оставалось немного времени. Я вынул платок и провёл им по лицу. На ткани осталась серая полоса. Воротник рубахи тоже успел собрать пыль, сюртук смялся на локтях, сапоги выглядели так, словно последнее решение об их чистоте принималось в Петербурге. Алексей добирался из Америки несколько недель. Я находился в его теле меньше часа и уже выглядел уставшим от путешествия.

Это было полезно. Усталый путник имел право отвечать не сразу, переспрашивать и просить повторить имя. Человек после долгой дороги мог перепутать улицу, забыть местный порядок и не сразу узнать знакомого, особенно если видел того пять лет назад. Человек из Америки получал дополнительные возможности: говорить чуть иначе, задавать неудобные вопросы и считать нормальным то, что окружающим казалось странным.

Рабочая легенда складывалась сама. Требовалось лишь не испортить её подробностями. Я достал перчатки, но тут же вернул их в карман. Надевать их в душной карете не хотелось, а спрашивать ямщика, полагалось ли дворянину прибывать на почтовый двор в перчатках, было бы вкладом в репутацию человека, потерявшего память возле городской заставы.

Одежда останется как есть. Пыль подтверждала дорогу. Смятый сюртук — её продолжительность. Бледность, которую я заметил в стекле, — это усталость или недомогание. Если понадобится, можно добавить головную боль. Она уже существовала после удара о стенку и не требовала актёрского мастерства.

С объяснениями следовало соблюдать меру. Человек, слишком подробно доказывавший, что устал, обычно успел хорошо отдохнуть и подготовиться. Я выбрал три причины: долгая дорога, пять лет отсутствия и американские привычки. Каждая объясняла часть странностей. Вместе они объясняли почти всё и потому становились опасными. Стоило начать пользоваться ими слишком охотно, и окружающие могли решить, что Америка не изменила Алексея Ветрова, а полностью заменила другим человеком. Что, разумеется, соответствовало действительности.

Я произнёс про себя: «Простите, после дороги голова ещё не совсем ясна». Фраза годилась для забытого имени и не требовала врача, если произнести её спокойно. «В Америке к этому относятся иначе». Эта