Дикий - Андрей Алексеевич Панченко

несколько вывесок, которых раньше не было, и несколько неорганизованных, спонтанных базарчиков, на которых торговали всякой всячиной прямо с разложенных на асфальте картонок или раскладушек. Продавцы были похоже друг на друга как две капли воды. Серые, уставшие лица, куча слоев одежды, в глазах безнадега… Это окончательно испортило мне настроение.

Машина свернула к больничному комплексу. Я расплатился, забрал рюкзак и направился к главному корпусу. На проходной пришлось выяснять, где находится нужное отделение. Потом искать другой корпус, подниматься на второй этаж и снова спрашивать. Возле кардиологии меня остановила медсестра.

— Вы к кому?

Я назвал фамилию бабушки.

— Посещения после четырёх.

Я посмотрел на часы. Было ещё только начало второго.

— Я из другого города приехал.

— У нас порядок для всех один.

— Я понимаю. Но она после приступа. Мне нужно хотя бы узнать, как она.

Медсестра посмотрела на рюкзак, потом на меня.

— Вы кто ей?

— Внук.

— Подождите.

Она ушла. Я остался стоять возле стены. Мне стало страшно. До этого всё происходило слишком быстро. Москва, Генштаб, вокзал, поезд, дорога. Было чем занять голову. Нужно было получать бумаги, искать билет, куда-то идти, что-то решать. А сейчас решать было нечего. Оставалось только снова ждать. Меня уже только одно это слово начинало раздражать. Через несколько минут медсестра вернулась.

— Врач сейчас подойдёт.

— Она жива?

Вопрос вырвался сам. Медсестра даже остановилась.

— Жива. В сознании.

Я выдохнул. Наверное, слишком заметно, потому что лицо у неё стало мягче.

— Вы не волнуйтесь так. Состояние тяжёлое было при поступлении, сейчас стабильнее.

— Можно увидеть?

— С врачом поговорите.

Ждать пришлось ещё минут десять. Появился мужчина лет пятидесяти в белом халате, с уставшим лицом и очками в толстой оправе.

— Вы внук Анны Ивановны?

— Да.

— Пройдёмте.

Он завёл меня в маленькую ординаторскую и я не выдержав начал задавать вопросы.

— Когда она поступила?

— Три дня назад.

Три дня. Я только сейчас понял, что даже этого тётя Валя мне не сказала.

— Диагноз?

Врач назвал несколько медицинских терминов, из которых я понял только «ишемическая болезнь» и «гипертонический криз».

— Проще можно?

— Можно. На фоне сильного стресса резко поднялось давление, возникли нарушения сердечного ритма. Плюс возраст. Первые часы состояние было достаточно серьёзным.

— Инфаркт?

— По имеющимся данным, большого инфаркта нет. Есть признаки ишемии, есть аритмия. Сейчас состояние стабилизировали.

Я почувствовал, что только теперь начинаю нормально дышать.

— Она поправится?

Врач слегка поморщился.

— Такие вопросы медицина не любит. Сейчас непосредственной угрозы жизни мы не видим. Но ей нужен покой. Абсолютный. Никаких конфликтов, никаких переживаний.

Я молчал. Он посмотрел внимательнее.

— Вы знаете, что стало причиной приступа?

— Знаю.

— Тогда понимаете, о чём я.

— У неё были травмы?

Врач помолчал.

— Синяки на лице и предплечьях. Ушиб грудной клетки. Переломов нет. По её словам, упала.

Я усмехнулся без всякого веселья.

— Конечно упала.

Врач снял очки и вздохнул.

— Я не милиционер. Мне важнее, чтобы ситуация не повторилась.

— Не повторится.

Наверное, что-то в моём голосе ему не понравилось. Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось.

— Только не устройте ей новый стресс своими методами.

За сутки уже второй человек давал мне один и тот же совет.

— Постараюсь.

— Именно постарайтесь. — Он поднялся. — На пять минут можете зайти. Не больше. Не рассказывайте ей сейчас ничего плохого. Даже если она будет спрашивать.

— Понял.

— Рюкзак оставьте здесь и халат накиньте.

Медсестра провела меня по коридору. Палата оказалась четырёхместной. Возле окна лежала совсем старая женщина с кислородной трубкой. У двери две койки были заняты. Бабушкина стояла возле стены. Я увидел её и остановился. Наверное, потому что ожидал чего угодно, но не того, что она настолько постарела. Всего год. Вроде бы всего год. Она стала маленькой. Именно это первым бросилось в глаза. Лежала под больничным одеялом, и казалось, что под ним почти никого нет. Волосы стали совсем белыми. На левой щеке ещё оставался желтоватый след синяка.

Я стоял в дверях и не мог сделать шаг. Бабушка повернула голову. Подслеповато прищурилась, потом приподнялась на подушке.

— Серёженька?..

Вот после этого меня едва не сломало. Слезы, которые из меня не смогли выжать ни Афган, ни Ангола, ни госпиталя и даже тюрьма, предательски подкатили к глазам. Я дошёл до кровати и сел на стул.

— Привет, бабуль.

Она смотрела на меня так, будто не верила.

— Ты откуда?

— Из Москвы.

— Тебя отпустили?

— Отпустили.

Она потянулась рукой, и я сразу взял её ладонь. Холодная. Сухая. Очень лёгкая.

— Насовсем?

— Насовсем.

Это было не совсем правдой. Через десять суток мне предстояло вернуться в Москву, а потом кто знает куда. Но сейчас это было совершенно неважно. Бабушка закрыла глаза. По щеке медленно потекла слеза.

— Я знала, что ты не виноват.

Я отвернулся, по моей щеке тоже текли слезы, я едва держался.

— Бабуль, врач сказал тебе не нервничать. — С трудом собравшись, хрипло сказал я.

— А я не нервничаю.

— Ты плачешь.

— Это другое.

Я усмехнулся. Всё та же. Она сжала мои пальцы.

— Худой какой.

— Нормальный.

— Не кормят там?

Где это «там» она в слух не сказала, но мы оба знали больше, чем хотели бы обсуждать при посторонних.

— Кормят, — сказал я. — Просто кухня плохая.

Она даже улыбнулась. Слабенько, но улыбнулась. Я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Совсем немного. Она провела взглядом по моей одежде.

— Ты опять военный?

Я вздохнул. Да, одежка у меня совсем не гражданская, но и на военную не очень-то похожа. В чем меня забрали, в том и выпустили. В том самом костюме в стиле милитари, в котором я десять дней бегал по бушу. На удивление костюмчик выпавшие на него испытания выдержал отлично, и даже выглядел вполне прилично после того, как я залатал на нем несколько дыр и постирал. Только летная куртка и вязанная шапка у меня были более-менее новые. Мне их выдали при прилёте в Москву, перед тем как вывели из самолета. Как сейчас помню, тогда было довольно холодно. Кажется, у пилотов попросили, да так и обставились они у меня в собственности.

— Сам пока не разобрался.

— Как это?

— Должности нет, служба есть.

—