Дикий - Андрей Алексеевич Панченко

Комендатура обнаружилась в дальнем конце здания, за неприметной дверью. Дежурный майор долго изучал моё отпускное свидетельство, потом военный билет, потом предписание. Особенно ему не понравилось отсутствие в бумагах привычного номера части.

— Главное разведывательное управление? — переспросил он.

— Так написано.

Майор поднял глаза.

— И что означает в «распоряжении»?

— Что должности у меня нет, а служба почему-то есть.

Уголок его рта дёрнулся.

— Семейные обстоятельства?

— Бабушка в больнице.

Больше вопросов он не задавал. Куда-то позвонил, назвал номер поезда, продиктовал мои данные и через несколько минут вернул мне документы с какой-то запиской, которую быстро начеркал ручкой на простом листе бумаги. Почерк у майора оказался не разборчивым, зато синий штамп и подпись на записке имелись.

— Идите в кассу номер семь. Вам оставят место по воинской брони.

— Какое?

— Какое дадут. Вам ехать или выбирать?

— Ехать.

— Тогда бегом. Бронь снимают перед отправлением.

В седьмой кассе меня уже ждали. Точнее, ждали не меня, а бумажку из комендатуры. Кассирша выписала билет, и я впервые за весь день почувствовал, что действительно двигаюсь в сторону дома. До отправления оставалось больше двух часов.

Максу я позвонил ещё трижды. Домой — никого. В кооператив — то занято, то никто не отвечает. Больше звонить я не стал, через сутки всё равно буду на месте, и узнаю куда пропал мой друг уже сам.

Я поел в вокзальном буфете, купил бутылку минералки, газету и долго сидел в зале ожидания, положив рюкзак между ног. Читать не получалось. Строчки проходили перед глазами, а смысл не задерживался. Когда объявили посадку, я оказался у вагона одним из первых.

Место мне досталось в купе, верхняя полка. Я даже порадовался. После Лефортово любое пространство, в котором дверь можно было открыть изнутри, казалось почти роскошью.

Попутчиками оказались пожилая супружеская пара и толстый мужик лет сорока в спортивном костюме с огромной клетчатой сумкой. Все трое быстро устроились. Старики достали еду, мужик почти сразу лёг и отвернулся к стене. Я забросил рюкзак наверх, снял куртку и сел возле окна. Поезд тронулся.

За стеклом поплыла платформа, потом какие-то склады, гаражи, заборы, заснеженные пути. Москва постепенно оставалась позади. Я смотрел в окно и вдруг поймал себя на совершенно непривычной мысли. За мной никто не наблюдает. Наверное. Последнее слово появилось автоматически. Я усмехнулся. Год хорошей школы.

Можно было наконец подумать не о том, что делать через час, а о том, что вообще произошло. И первым почему-то вспомнилось сегодняшнее постановление о прекращении уголовного дела. Именно о прекращении. Не суд, не приговор и не помилование. Хотя именно такой вариант мне когда-то озвучил лично начальник ГРУ.

Закрытый трибунал, приговор. Потом помилование, снижение наказания, ещё какая-нибудь юридическая конструкция. Через несколько месяцев меня можно было тихо вытащить, на бумаге всё выглядело бы чисто: виновен, осуждён, государство проявило гуманность. Вместо этого дело просто прекратили. Получалось, меня официально признали не виновным. Почему?

Я откинулся затылком на стенку и прикрыл глаза. Наверное, ответ был настолько простым, что я раньше его просто не хотел видеть. Они не смогли спрятать правду. Не полностью. Можно засекретить документы. Можно заставить молчать офицеров. Можно закрыть материалы следствия в сейфах. Можно объяснить военным советникам, что они подписывали обязательство о неразглашении. Но невозможно заставить исчезнуть людей. Девятнадцать геологов.

Девятнадцать человек, которые прекрасно знали, где находились, кто их держал в плену и кто пришёл их вытаскивать. Они видели меня там. Разговаривали со мной. На их глазах я захватил самолет и остался прикрывать его взлет, обрекая себя почти на сто процентную смерть. Знали, что никаким перебежчиком я не был. И это были гражданские. Вот в чём проблема. Не кадровые офицеры, которым можно приказать забыть. Не сотрудники КГБ. Не разведчики. Обычные советские специалисты. У каждого семья, друзья, сослуживцы. Девятнадцать отдельных языков, за каждым из которых ещё десяток ушей. Да и живут они наверняка в разных уголках нашей пока ещё огромной страны. Контролировать их было если и невозможно, то очень трудно.

А были ещё кубинцы.

Я открыл глаза. Тут всё становилось ещё интереснее. Кубинский спецназ, с которым мы выходили из буша во время того разведвыхода, знал достаточно. Может, не всю историю целиком, но видел нас своими глазами. Видел, кто мы такие, видел, как действовали, видел, что происходило. И самое главное, они точно знали, кому обязаны тем, что наступление юаровских войск и повстанцев УНИТА было сорвано, и кто спас сотни, если не тысячи жизней кубинских солдат. И этим людям КГБ вообще не мог приказать молчать. Можно попросить Гавану не распространяться официально. Можно закрыть тему на уровне командования. Но рядовому кубинскому капитану память не сотрёшь. Как и его бойцам. Слишком много свидетелей. Причём иностранных.

Я невольно усмехнулся. Хорошая получалась государственная тайна. Половина Анголы знала правду. Конечно, это было преувеличением, но суть от этого не менялась. Если бы меня осудили за измену Родине, история рано или поздно начала бы расползаться. Не обязательно завтра. Может, через год. Через пять. Кто-нибудь из геологов рассказал бы родственнику. Другой написал письмо. Третий встретился бы с журналистом. Кубинец где-нибудь в Гаване рассказал бы за бутылкой рома, как вытаскивал из буша русскую разведгруппу. А потом кто-нибудь задал бы очень простой вопрос. Если Серёгин предатель, то какого чёрта он освобождал советских граждан? И дальше появились бы другие вопросы. Почему «перебежчик» рисковал жизнью ради геологов? Почему вернулся? Почему кубинцы считали его чуть ли не своим национальным героем, и готовы были освободить его даже с применением силы против союзников? Почему его группа вообще оказалась там, где официально её быть не должно? Вот тогда пришлось бы объяснять уже гораздо больше, чем исчезновение каких-то денег.

Я провёл ладонью по лицу. Возможно, поэтому они и выбрали прекращение дела. Не потому, что пожалели. Просто обвинительный приговор создавал слишком опасную конструкцию. Его пришлось бы поддерживать годами. Любой живой свидетель мог однажды выбить из неё кирпич. А прекращённое дело ничего поддерживать не требовало. Следствие шло. Проверяли. Подозрения не подтвердились. Дело прекращено. Всё. Никто не обязан объяснять подробности. Тем более если подробности секретные.

— Чай будете?

Я открыл глаза. В дверях стояла проводница.

— Буду.

Через несколько минут передо мной появился стакан в металлическом подстаканнике. Я бросил туда два куска сахара и стал размешивать ложкой, но мысли снова вернулись к тому, о чем я думал до этого.