Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

— Доброе утро, папенька, — сказала я негромко. — Хорошо спалось?

Он моргнул, слабо кивнул и чуть двинул рукой в моих ладонях. Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом взгляд упал на дощечку с бумагой и карандашиком, которые я распорядилась положить рядом с Фридрихом. Так у него появлялся способ общаться.

Пальцы плохо слушались Фридриха, но он был настойчив, пока карандаш не лег уверенно. Он вывел кривую, дрожащую «д».

Я улыбнулась.

— Здоровый сон — это основа для выздоровления, — сказала я.

В его глазах снова мелькнуло сомнение. Видно, не могла такое Варенька сказать. Но что делать? Сейчас точно не время для этого разговора — Фридрих еще слаб, и лишние переживания лучше не сделают.

Но рассказать о состоянии типографии нужно было. Вопрос как подать…

Сказать хотелось все сразу. Что Карл подал прошение. Что Вранов пришел в присутствие. Что решение отложили. Что я имею право вести текущие дела, но не имею права продавать, закладывать и отчуждать имущество. Что Кениг все еще наш. Что долги висят на шее, как камень. Что мне… страшно.

Но я выбрала главное.

— Папенька, вы хозяин типографии, которую я намерена отстоять, — начала я. — Поэтому я не могу делать вид, будто дело вас больше не касается. Только обещайте выслушать и не волноваться.

Он медленно кивнул, а взгляд стал заинтересованным. Дело его жизни разжигала жизненный огонек в нем.

— Вчера было заседание опеки, — сказала я ровно. — Карл Иванович настаивал, чтобы ему отдали дела типографии в попечение.

Глаза отца не изменились сразу, но я увидела, как рука на одеяле чуть напряглась. Я положила ладонь на его предплечье и улыбнулась:

— Но типография так хорошо работала в последнюю неделю, Матвей со Степаном и, — тут я подмигнула, — Кенигом на подхвате справились с таким хорошим заказом, что окончательное решение отложили на две недели.

Фридрих чуть расслабился, прикрыл глаза. Я положила пальцы на запястье, проверяя пульс, а сама следила за выражением лица. Но дыхание было спокойным, пульс — ровным.

Затем отец чуть сильнее сжал карандаш, который так и не выпустил из пальцев, посмотрел на бумагу и начал писать. Медленно. Старательно. Я не понимала, что он пишет, но когда я попыталась его перебить, он чуть нахмурился. Я отпустила его руку.

«Kluge».

Кривовато, но все равно понятно. Умница.

Я перевела на него взгляд и увидела, что он улыбается правой частью лица.

— Спасибо, — выдохнула я. — Мне разрешили вести текущие дела по вашей доверенности. Сегодня начнем готовить все документы. А еще…

Я помедлила, но потом решилась:

— Еще у нас два очень интересных заказа, — с хитринкой произнесла я. — Еремеев решил сделать себе столичное оформление, а генерал Вранов… заказал карты.

Вот тут он разволновался. Но, к счастью, это были не тревога и страх, а хорошее волнение, которое пробуждает жажду деятельности.

— Вижу, вам тоже интересно, — улыбнулась я. — Хотите, я буду рассказывать, как движется дело, и показывать, что выходит?

Он согласно моргнул. Я забрала карандаш и бумагу, переложив их обратно на столик.

— Значит, так и договорились, — сказала я. — А вы, папенька, обещайте выздоравливать.

И снова уголок его губ дернулся. Я наклонилась и поцеловала его руку. Сухие, неловкие пальцы чуть сжались. Я точно знаю, что не одна, а что там Карл придумал себе — так это его проблемы.

Марфа как раз вернулась в комнату, прикрыла форточку и села в свое кресло.

Пока я спускалась, я смирялась с тем, что сейчас меня ждет не самый приятный разговор. Точнее, с этим разговором я смирялась почти с того момента, как вернулась из присутствия домой и много думала.

О том, что я торчу в типографии вместе с мужиками, знали мои работники и Ширяев. Вот последний-то и написал свое свидетельство. Не удивительно — сама виновата, что он увидел.

А вот о том, что у нас произошла авария с Васькой, и о моем обмороке знал очень ограниченный круг лиц. Дуня и Вранов трепаться не стали бы — в них я точно уверена. Софье — невыгодно, я с ней не ссорилась, а она знала, как легко разрушить репутацию девицы.

Поэтому оставался один самый неприятный путь, который я обязана была проверить. Я не очень хотела в него верить и не собиралась сразу кидаться в голословные обвинения. Но если это так… то я даже теперь не знала, как мне поступить.

4.1

В столовой меня уже ждать постный, но богатый завтрак. Фенька и без скоромного умудрилась накрыть так, будто собиралась не кормить меня, а откормить за все то время, что я питалась через пень-колоду.

— Доброе утро, — сказала я, садясь. — Ты сегодня превзошла сама себя.

— Вам силы нужны, Варвара Федоровна, — ответила она серьезно. — Каша силы дает.

Каша с грибами была хороша. И пахла действительно настоящими грибами, а не шампиньонами, как я привыкла. Однако ж мне нужно было поговорить, иначе мне кусок в горло не полезет.

— Вкусно, — сказала я, попробовав. — Грибы наши?

— Наши, сушеные. Я с вечера замочила, — довольно ответила кухарка.

— Не купленные. Хорошо. А что вчера и в среду покупали, помнишь? Мне нужен полный список расходов, долгов, доходов, работников, опись… Скоро, чувствую, огурцы на счет брать будем, — вроде как пошутила, только самой не смешно было.

— Огурцы у нас свои, — тут же ответила Фенька. — Моченые. А что покупали — помню. Покупали крупу, лук, клюкву для барина, яблоки моченые, свечи сальные. Рыбу соленую Марфа велела взять, если барину можно будет. Да еще капусту.

Она перечисляла, загибая пальцы. Так все четко, что даже зависть брала — я порой могла забыть, что утром сделала, а она перечисляет, что два дня назад покупала. И что мне с ней делать?

— На рынке людно было? — спросила я, макая ложку в варенье. — Пятница все-таки.

— Людно, — Фенька фыркнула. — Будто не пост, а все масленица продолжается.

— Что нового болтают?

— Да что, — сказала она и вдруг поджала губы. — Язык у людей нынче длинный. Вот еще мне слушать их.

Она взяла хлеб и переставила его ближе ко мне. Аромат свежей выпечки