Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

Громовы — старые враги Воротынцевых. А Мишка с ними. И о чём это может свидетельствовать, как не о сговоре? Он не знает, сколько нас, а у страха глаза велики. И вот уже мы представляемся настоящей коалицией, готовой влезть в и без того сложные дела Воротынцевых, пошатнуть с трудом достигнутое равновесие, если и вовсе род не подмять.

Выгодно же.

Шуваловым нужны охотники и выход на ту сторону, а у Воротынцевых всё это есть. И фабрики, которые лишними не будут, и поставки налаженные. Логично же.

Громовы просто воспользуются случаем, чтобы счёты свести. Или вовсе вот род подмять, поглотить остатки.

Складывается.

Одно к одному. И более того, эта вот ловушка вдруг начинает казаться поставленной вовсе не на Мишку. Эта мысль, пожалуй, была последней, пришедшей в голову Венедикту.

— Зря вы сюда пришли, — сказал он Герману.

Венедикт поднял руку, и сила заклубилась.

— Стойте! — крик Германа ударил по ушам. — Нельзя! Здесь нельзя использовать силу…

[1] По одной версии название Смоленского кладбища произошло от названия церкви Смоленской иконы Божией матери. Изначально церковь и кладбище были очень бедными, чтобы поправить имущественное положение, в 1772 году церковь получила исключительное право отпевать детей, умерших от оспы. Именно в это время появилось и ещё одно название церкви и кладбища — оспенные. Позже это место связывали также и с эпидемией холеры 1831 года — тогда на погосте был выделен особый участок под захоронение умерших от этой болезни.

[2] 7 ноября 1824 года Смоленское кладбище оказалось в эпицентре разрушительного наводнения. Водная стихия унесла за собой ограды, вырвала кресты с могил и унесла их на противоположный берег. Там, в течение всей зимы, кресты использовались в казенных учреждениях в качестве топлива. Множество старых захоронений были погребены под слоем наносной земли, и определить их точное местонахождение стало почти невозможно.

Глава 31

Глава 31

Ужасная катастрофа в Париже

Раненый машинист поезда объяснил, что, как он полагает, пожар произошел от того, что металлическая часть вагон-мотора оторвалась и упала на рельс, гуттаперчевая оболочка провода загорелась и зажгла деревянный пол вагона. Всего извлечено до сих пор 84 трупа. Большинство погибших судорожно сжимают в руках носовые платки, лица у них красные, вспухшие и обожженные горячим паром, наполнявшим туннель еще и на другой день утром и сильно затруднявшим работу пожарных. 40 жертв перевезено в морг и 44 в казарму de la Cite

Русское слово [1]

Это красиво.

По-своему, как бывает красива гроза с чернотой кипящего неба, раздираемого молниями. Или вот шторм, особенно если любоваться со стороны.

Солнце родилось в руках Венедикта. Яркое такое. Ослепительное. Оно появилось вдруг, чтобы выплеснуть свет и силу. И я видел, как вскипает от жара воздух. И слышал рычание Тьмы, что раздулась, расправила чёрные крылья, готовая поглотить силу.

Слишком большую для неё силу.

И вой Призрака, рванувшегося к одному из четвёрки прикрытия. Он выпил человека в один вздох и ринулся к другому, спеша убрать ненужные фигуры.

А следом, подбадривая, донёсся вопль Бучи, правда, не испуганный, а злой.

Я видел, как следом за Венедиктом готовятся атаковать сопровождающие. И как выплетается на пути этого огня щит чёрных нитей.

— Уходите, — Герман выдохнул это слово, выкидывая пальцы. И та сила, которую он тщательно собирал, устремилась вперед.

Это всё происходило быстро.

И в то же время — отчаянно медленно, потому что я видел. Каждое мгновенье видел. И напряжённое белое лицо бойца. И то, как пятится Охотник, а с ним и его тварь.

И свет.

И тьму.

И момент столкновения их отозвался в ушах тонким комариным звоном. Звук при этом было до отвращения мерзким, выворачивающим наизнанку.

— Остановись, идиот! Кладбище нестабильно… — крик Германа почти сумел перебить звон. — Не здесь… предъяви… претензии… в другом месте!

Воротынцев не понял.

Или не услышал.

Или не поверил.

Не было второго солнца, но лишь волна чистой жаркой силы. Она потекла, сжигая траву, обращая в пепел всё, чего коснётся. И от этого жара защипало лицо.

А земля стала пеплом.

И задрожал, плавясь от жара, гранит надгробий.

— Чтоб… идиот… Дим, держи… один не выдержу… — Герман говорил отрывисто. А я положил руку на его плечо. Я не особо умею с силой, но её у меня хватает. И если так, то самое время делиться с тем, кто знает, что делать.

Тьма легла у ног, и её силу я тоже отдавал.

А вот Призрак добрался до следующего из четвёрки. Последний, кажется, понял, что происходит что-то не то, если развернулся, выкинув плеть из пламени куда-то в сторону.

Зря. Призрак просто ушёл в сторону.

— Спасибо, — Герман не обернулся, но поток моей силы ухватил. И перенаправил.

Теперь я видел не только солнце, но и чёрные нити, расползшиеся по всему кладбищу. Они уходили в толщу земли, пронизывали и землю, и камни надгробий, и воздух.

Они соединяли мёртвое с живым.

И…

И поглощали Воротынцевскую силу, перенаправляя её… туда⁈ Вглубь? К… так, а что там Герман говорил про кладбище? Оно не восстанет, потому что нет силы?

А теперь?

Мелкая дрожь стала ответом на мои слова.

— Дим… тут, кажется…

— Не кажется, — сквозь стиснутые зубы произнёс Димка. — Это… плохо.

Что? Ещё хуже?

— Вы всё равно не уйдёте, — Венедикту то ли надоело, то ли притомился, но заклятье он оборвал. Руки опустил, встряхнул так, разминая. — У нас больше людей.

Это пока больше.

Призрак убрал и четвёртого, а Тьма заворчала, недовольная, что всё-то досталось ему.

— Боюсь, — Герман тоже опустил руки и огляделся. — Это уже не имеет значения.