Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

Не выдержав духоты натопленной горницы, я с силой толкнул тяжелую дверь и вышел на крыльцо. С жадностью втянул грудью обжигающе-морозный воздух. А морозец-то крепчает! Градусов десять ниже нуля, не меньше. А по ночам так и вовсе вымораживает до злой дрожи.

Я окинул взглядом лагерный двор. Мое воинство, к счастью, к зиме было готово: все поголовно укутаны в добротные меховые полушубки. Чтобы ноги не стыли в стременах и на снегу, часть бойцов щеголяла в валенках, другая — в подобии унтов, производство которых я приказал наладить еще в прошлом году. Головы венчали лохматые меховые шапки. В таком холоде плевать на воинское единообразие! Одно дело — линейный бой в городах или чистом поле, где нужно по цвету мундира отличать в пороховом дыму своих от чужих, и совсем другое — наши нынешние диверсионные рейды по заснеженным лесам.

Снег хрустнул под тяжелыми шагами.

— Кофею, ваше благородие? — раздался за спиной вкрадчивый голос Александра. Его сопение я мог узнать за сотню шагов.

— Давай кофе! — я резко обернулся, предвкушая горячий напиток.

Мой денщик на днях уже получил от меня знатный разнос. Этот прохвост, прибыв в лагерь с опозданием после нашего выдвижения, притащил на двух заводных конях не дополнительный порох или свинец, а мешки с кофейными зернами, копченое сало и отборное вяленое мясо!

Но сейчас, обхватив озябшими пальцами горячую кружку в его хате-каптерке, где он устроил одновременно и склад, и столовую, я был готов простить ему это самоуправство. Эти припасы создавали островок уюта посреди стылой зимы семнадцатого века, и я почти не чувствовал окопных лишений. Глаза, щурясь, лениво привыкали к слепящей белизне снега за окном…

— Ба-бах! Бах! Бах!

Тишину и морозную благодать в клочья разорвал сухой, раскатистый треск мушкетных залпов. Звук пришел с восточной окраины нашей базы. Чашка дрогнула в руке, расплескав темную жидкость.

— Твою же… Доклад, вашу Машу! — выругался я, отшвыривая кружку в сторону.

Я пулей метнулся обратно в избу. Схватил со скамьи тяжелый полушубок, на ходу вдевая руки в рукава. Перевязь с саблей, пистолеты за пояс. Только я потянулся к карабину, как входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В горницу, без всякого стука и чинных расшаркиваний, вломился Глеб. С его усов капала талая вода, грудь тяжело вздымалась от бега.

— До семи сотен конных шведов! — сходу, рубя слова, выдохнул он причину пальбы на дальней заставе.

Нашли все же… Определили наше месторасположение и пришли поквитаться. Что ж… И такое развитие событий предполагали.

— Действуем согласно плану! — бросил я, сгребая со стола тяжелый цилиндр ракетницы — мое личное изобретение для этого времени.

Выскочив во двор, я вскинул руку и нажал спуск. С шипением красная комета вспорола серое небо и рассыпалась ослепительными искрами. Этот сигнал означал одно: всем отрядам, ушедшим на заготовку дров, на охоту в леса или на подледную рыбалку, всей хозяйственной обслуге — немедленно бросать всё и стягиваться к лагерю! А заодно этот сполох должен был подстегнуть тех, кто уже возвращался с задания — увидеть сигнал и пришпорить коней.

Треск выстрелов нарастал, сливаясь в гул. Судя по звуку, шведы еще не ворвались в деревню. Значит, наши дозорные сработали грамотно: засекли врага загодя и открыли огонь, когда шведский авангард еще даже не помышлял об атаке с ходу, а только проводил разведку. Время у нас было. В лагере сейчас находилось до двух сотен конных бойцов, вооруженных ружьями и винтовками. А еще и бывшие конные, из которых формирую две роты лыжных стрелков.

Во дворе уже храпели кони. Моя личная полусотня — моя гвардия, закованная в броню преданности и дисциплины, — уже строилась, звеня удилами. Я с маху взлетел в седло.

— Вперед! — крикнул я, с силой ударяя коня шпорами по бокам.

Жеребец рванул с места, взметая копытами снежную пыль.

Всё происходящее было закономерно. Шведы не могли вечно терпеть. Они взбесились из-за того, что мы перехватываем каждый их обоз. Из-за непрекращающихся обстрелов их колонн из лесных засад. Из-за наших диверсий, когда калеными пулями и горящими стрелами мы выжигали их мелкие склады — те самые, на которые они раздробили свои припасы, наивно надеясь их спасти.

Ветер со свистом ударил в лицо. Я обернулся к скачущему стремя в стремя Глебу, перекрывая голосом конский топот и грохот пальбы:

— Сколько бойцов по плану вернуться сегодня должны на базу?

— Две сотни, один отряд до полудня, еще один отряд под вечер! — прокричал он в ответ, придерживая свободной рукой съезжающую на затылок шапку. — Отряд еще один с фуражом прибыть должен с минуты на минуту!

Я осадил коня и остановился на первой линии обороны, перекрывавшей единственную расчищенную дорогу — единственный более-менее нормальный тракт, который вел прямо в нашу деревню.

Справа и слева от дороги тянулся хлипкий, промерзший подлесок. Вполне возможно, там и смогла бы продраться неприятельская кавалерия, вот только снега в чаще намело по грудь лошадям, а под ним скрывалась стылая, коварная топь. Всерьез воспринимать угрозу флангового удара конницы через эти буреломы я не стал.

Но на войне береженого Бог бережет: мы всё равно щедро усеяли этот подлесок волчьими ямами, расставили несколько смертоносных самострелов-ловушек и обрушили поперек троп толстые стволы деревьев так, чтобы без топоров и долгих часов работы завалы было не разобрать.

И теперь работать там могут только лыжники. Так что шведам, если они хотели быстро и с ходу решить с нами вопрос, оставался только один путь — переть в лоб по расчищенной дороге, ширина которой составляла не больше трех-четырех саженей.

Я стоял в стременах, всматриваясь в серую полосу тракта, и краем глаза косился на наши замаскированные позиции. Достаточно было просто накинуть на пушечные стволы припасенные куски белой материи, и всё — издали, на фоне снегов, артиллерии было совершенно не видно. Наступающий враг мог разглядеть впереди лишь хлипкий заслон, в котором топталось не более четырех десятков бойцов. Приманка.

Зная шведов, я ни секунды не сомневался: они без колебаний пожертвуют пятью-шестью десятками своих солдат, лишь бы смять этот хилый заслон и с ходу ворваться в лагерь. Сильный враг нам достался. По моим меркам, куда как более опасный, упорный и дисциплинированный, чем османы или гонористые поляки.

В этот момент со стороны тракта донесся глухой, предсмертный лязг стали и разрозненные выстрелы. Первый наш заслон — а вернее, дальний секрет, выставленный в полуверсте