Перевал - Галина Дмитриевна Гончарова

– Тильди, я же тебя люблю… – Линус начал осознавать печальную истину.

Элисон покачала головой. И решила вмешаться, пока бедняге не вылили на голову кучу грязи.

– Вы Тильду любите. Она себя любит. А вас – нет. Не дано ей, она и детей-то своих не любит, так, родила – и все.

– Люблю, – прошипела Тильда.

– Правда? – ухмыльнулась Элисон. – Зряшное это занятие, мне лгать.

И даже не соврала ни минуты. Врать менталисту – это как вить веревку из песка. Долго развлекаться можно, и с тем же успехом.

Тильда отвела глаза в сторону.

Откуда только взялась эта тварь? Но если поможет…

Додумать она не успела.

Рена Беата протянула Элисон нож, и та недолго думая полоснула Тильду по ладони.

– Вот так. Теперь сжимай и держи.

– Х-хорошо.

Элисон сощурилась. И четко произнесла заговор, которому ее научили.

– Бидд и боб ун гейл ей фезур ин ол эй фэй…[18]

Старинный язык звучал глухо и холодно. На несколько минут все замерли, и казалось, что ничего не получится, а потом вдруг вскрикнула Тильда.

Язвы становились меньше.

Не исчезали совсем, но уменьшались.

– Я… не умру?

– Не умрешь, – коротко ответила Элисон. И развернулась к выходу, кивнув рене Беате. – Я свою работу сделала, дальше ваш труд.

– Я потружусь, – пообещала рена, упирая руки в бока. – Ой, как я потружусь!

Тильда проводила ведьму тоскливым взглядом.

Вот ведь… ведьма!

Могла бы и не так, а аккуратно, потихоньку… вот как ей теперь с мужем быть? Ему ж надо еще лапшу на уши вешать…

Элисон об этом и не задумывалась. Ее в рамбиле ждал рент Борг. И спать хочется, и вообще…

Поехала она домой!

Да, домой. Дом там, где ее любят и ждут.

* * *

– С ума сойти!

Робин шевельнул ногой. Попробовал встать, пройтись по комнате…

– Алан, ты гениален!

– Да чего я там, – смутился Юрлих.

– Чего ты там? Да меня по кусочкам собирали! Ты себе хоть представляешь, каково это? У меня и в лучшей обуви ноги болели иногда, а твою я вообще не чувствую! Словно в ней и родился!

– Представляю, как бы ты вылезал, – хмыкнул Матео. Он свои сапоги тоже уже примерил и теперь восхищенно водил пальцами по стежкам.

– Иди в болото.

– Не дождешься. Тем более в таких сапогах! Алан, у меня к тебе предложение!

– Какое?

– Давай мы тебе мастерскую купим! Денег дадим в рассрочку на сколько понадобится, отдашь, как сможешь! И работай спокойно!

– Да я и так с мастером договорился.

– И рекламу мы тебе сделаем. Как сможем, конечно, но я думаю, весь свет к тебе потянется. Надо будет в Дейрен съездить, показаться, туда как раз и родители собирались. Поедешь со мной?

Алан мотнул головой так, что черная челка взлетела вверх – и опять упала ему на глаз.

– Не могу. Миранда найдется, тогда подумаю.

Мужчины еще раз переглянулись.

– Найдем мы твою девушку. Ты мне поверь, найдем!

– Его высочество уже скоро будет здесь, так что не переживай, дружище. Мы еще на вашей свадьбе погуляем!

Алан кивнул.

Тоска все равно пряталась в уголках глаз. Сквозила в движениях ловких нервных пальцев.

– А насчет помощи ты подумай. – Матео легко сдаваться не собирался. – Тебе ж не только мастерская, тебе и дом понадобится, чтобы молодую жену привести, и обеспечение какое-никакое на первое время, и дети пойти могут. Ты отработаешь, ты талантливый, но если что – мы поможем. Понимаешь?

Алан кивнул.

Он понимал. Только вот думать ни о чем сейчас не мог, кроме Миранды. Где-то его любимая?

Что с ней?

Миранда, лишь бы ты жива была, а я тебя обязательно найду! Понадобится – королю в ноги кинусь! Дождись меня, любимая, только дождись!

* * *

Никогда парни не оказывались еще в таком нелепом и унизительном состоянии. Выяснив что нужно, работорговцы просто стреножили их, как коней. Отлично разбираясь в содержании и перевозке живого товара, они и все необходимое легко нашли.

Парни были связаны, уложены в рядок, рты им завязали – чего их еще слушать? Кормить?

Зачем?

Пару-тройку дней их как раз лучше НЕ покормить. И гадить меньше будут, и ослабевшим человеком управлять легче. И не сбегут, шатаясь от голода-то.

Четверка уже успела пару раз обгадиться, пытались привлечь к себе внимание, но куда там! Работорговцы не собирались их развязывать даже для справления нужды, так что пришлось в штаны гадить.

Может, они и были против, но кто ж их слушал?

И… и лучше бы и дальше не обращали на них внимания. Поздно вечером Фабиана перетащили так, чтобы он был виден во всей пещере.

И девушкам, которые робко перешептывались, но боялись повысить голос и заговорить. Да и о чем тут говорить? И как?

Парни-то ответить не могут! А работорговцы сейчас как заинтересуются, да как… лучше не рисковать. Нет, не надо…

Вот и молчали. Хотя тот же Никлас узнал и Лизу, и Марию, уж очень они были на Магду похожи. Но тоже молчал. С кляпом не поговоришь.

Веньят поудобнее расположил Фабиана и примерился ножом.

– А теперь поиграем, птенчик! Ну, попробуй сбежать! Или мы тебя просто прирежем, как барана!

Фабиан огляделся по сторонам, словно затравленный зверь, и кинулся вперед.

То, что началось дальше, можно было назвать лишь одним словом – издевательство.

Фабиан пытался кричать, вырываться, кидаться на своих мучителей, но работорговцы просто играли с ним. Жестоко и расчетливо, как кошка с мышью, наглядно демонстрируя, чем профессионал отличается от любителя.

У каждого был нож и короткий хлыст, и они прекрасно умели ими пользоваться.

Одежда Фабиана расползалась на глазах, тело покрывалось кровавыми ранами от ножей и хлыстов, пока еще неглубокими, но царапины кровоточили, он терял силы, пробовал прорваться, но острая боль откидывала его назад, и наконец работорговцам это надоело.

Веньят переглянулся с напарником.

Р-раз!

И засвистели хлысты, вышибая дух из «золотого мальчика». Если кто умеет обращаться с таким оружием – оно способно причинить очень много боли. Так, что человек даже двинуться не сразу сумеет.

Два – и в живот Фабиана по самую рукоять вошел нож Веньята.

Тоже жестоко и расчетливо, чтобы сразу не сдох, чтобы помучился подольше, дня два или три, чтобы гнил заживо, без помощи!

Фабиан молча осел на пол.

Боль была такая, что даже кричать бедолага не мог, куда там сопротивляться?

Жамиль ловко зашел сзади – и опять стянул петлей руки бедолаги. Кляп не вставлял – пусть