Чужая траектория - Андрей Северцев

— По новой машине наземную отработку демпфера сняли с графика. — Аркадий не стал подходить мягче. — Её надо вернуть на стенд до полёта.

Карандаш остановился. Лагутин договорил строку до края, отложил его и развернулся — в первый раз посмотрел на Аркадия прямо.

— Стенд, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Садитесь, раз пришли. В ногах правды нет, и у меня её для вас немного.

* * *

Аркадий сел на край стула и положил перед собой половину тетрадного листа, исписанную мелко, цифрами и парой строк. Через стол не подвинул, оставил у себя: пусть лежит, пока не спросят.

— Демпфер на этой машине… его на стенд не ставили. — Аркадий сбился с гладкого захода, заговорил проще. — Гоняли осенью, на старой сборке. А машину переделали кругом: масса другая, заправка, подвеска бака. Частоты уйдут, полоса демпфера сползёт вниз.

— И что с того. — Лагутин головы от листа не поднял.

— А то, что осеннюю отработку к этой ступени не приложишь. По бумаге узел штатный, отработан. А на этой машине его, выходит, никто и не гонял.

Карандаш у Лагутина остановился, замер на полунеделе. Головы он так и не поднял, но это было не то, чего Аркадий ждал. Не отмашка, не «идите работайте, молодой человек, тут люди делом заняты». Лагутин повёл грифелем по стене к нужной строке узла, придержал на ней.

— На какой частоте у вас раскачка. — Он не спрашивал, он уточнял по делу, не оборачиваясь. — И насколько полоса съезжает на новой ступени, по-вашему.

Аркадий назвал частоту и полосу, те, что снял осенью сам, на стенде, и расхождение, которое выводилось переносом на новую массу. Назвал без округлений, как держал в голове. «По строке идёт, — отметил он про себя. — Не отмахнулся, читает. Это уже не пустой разговор». Лагутин дослушал до точки, не подгоняя, и спросил дальше, не подняв головы от листка.

— Запас на этой полосе какой закладывали под «штатный», тот осенний запас.

— Полтора, — Аркадий чуть подался вперёд. — На прежней массе полтора. На новой его почти не остаётся, у самой грани, а грань на раскачке держать нельзя.

— Вот вы и ответили наполовину сами. — Лагутин положил карандаш. — Полтора закладывали не из глупости. Закладывали как раз на такие вот сдвиги, чтобы на каждый чих стенд не гонять. На то и запас.

— Запас под разброс, а не под другую ступень. — Голос Аркадий не повысил. — Это не тот случай, на который его закладывали.

— И сколько вам надо на стенде, если по-честному. — Лагутин спросил без подвоха, как считают вслух. — Не вообще, а под эту ступень.

— Несколько суток. — Аркадий ответил сразу, он это считал ещё в пятницу. — Не полная программа. Снять полосу на новой массе и заправке, один прогон, сверить с расчётом. Сутки на оснастку, двое на прогон, день на разбор.

— Несколько суток у вас на бумаге. — Лагутин качнул головой в сторону листа на стене. — А на деле, чтобы освободить вам стенд на эти ваши сутки, я снимаю с него чужую машину, у которой свой срок и своя подпись. И тому, чью машину я снял, я потом объясняю, почему он теперь не успевает. Вот во что ваши сутки обходятся. Не в сутки. В чужую сорванную строку, а за ней люди и спрос.

Аркадий это понимал, и легче не было: Лагутин не выдумывал препятствие, он его описывал. И разговор тихо съехал с того, есть ли на машине беда, на то, чья она и кому за неё отвечать. На этом поле у Аркадия не находилось ничего, кроме цифры, которую минуту назад отодвинули в общий ряд: ни должности, ни права раздавать чужие сроки.

Лагутин помолчал. По строке шёл он честно, спорил по делу, и это было опаснее крика: с криком Аркадий знал бы, что делать.

— Это замер или расчёт.

— Замер — осенью, на стенде. Расхождение на эту конфигурацию — расчёт по переносу, и под этим расчётом замер лежит.

— А перенос у вас линейный? — Лагутин всё же скосил глаза на листок. — Масса сместилась изрядно. На линейном к краю диапазона легко промахнуться, и не всегда в безопасную сторону.

— Можно и промахнуться, — не стал спорить Аркадий. — Потому и прошу стенд, а не прошу верить переносу на слово. Замерить и снять вопрос разом, в обе стороны.

— Расчёт по переносу. — Лагутин качнул подбородком, словно откладывая услышанное в сторону, к остальному. — У всех чутьё, Ефремов.

Сказано было ровно, без насмешки, и от этого тяжелее. Он не отрицал цифру — он отодвигал её в общий ряд, где у каждого своя тревога и свой перенос. Аркадий молчал, давая ему договорить начатое, и держал руки на колене спокойно.

— Семихатов это видел? — Лагутин не поднял глаз от листа.

— Видел. Отослал к вам.

— Ко мне, стало быть. — В голосе ничего не прибавилось. — Значит, и он на одной вашей цифре строку ломать не стал. А он в продольной не первый год сидит.

— Не стал, — ровно согласился Аркадий. — Сказал, срок держите вы.

— Срок держу я, — подтвердил Лагутин, словно это всё и объясняло. — Слушайте теперь, что у меня. — Лагутин повёл ладонью к листу на стене, не оборачиваясь к нему. — Вся серия тут стянута к датам. Каждая неделя под чьей-то подписью, и не под одной моей. Завод ждёт, смежники ждут, сверху ждут к сроку, и срок не я придумал — мне его спустили и с меня за него спросят, по фамилии, не глядя на чьё-то чутьё. Вы просите стенд. Стенд — это не три дня, как вам с вашего места видится. Это очередь, оснастка под другое изделие, съём машины с места, согласование вверх и вниз по десятку подписей — и месяц, которого у меня нет ни одного дня. — Он помолчал, дав словам осесть, и добавил тише, без всякого нажима: — У нас график, а не диссертация.