Чужая траектория - Андрей Северцев

полтора года и за осенние аварии, после которых ему уже верили вполголоса. Кредит этот был невелик и не возобновлялся: потратишь его не на том вопросе — в другой раз выслушают вполуха, и поделом. Он взвесил это за воскресенье и решил, что вопрос того стоит: дело тут было не в карьере и не в самолюбии, а в машине, которой лететь.

Идти к Главному через голову зама он и не думал: не по чину, да и нести наверх было нечего, кроме того же расчёта, что уже не перевесил внизу. Один этаж он себе позволял. Дальше — только с тем, чего у него пока не было.

Корпус в понедельник просыпался медленно: по коридору несли первые папки, на лестнице двое монтажников курили у окна и пропустили его, не прерывая спора о премии за квартал. Аркадий поднимался спокойно. К этому он пришёл ещё в субботу, у возвращённой докладной, и за воскресенье решение не качнулось ни разу — только обросло дорогой и словами.

За окном лестничной площадки стоял сухой мороз, без той сырости, что держалась всю прошлую неделю, и ступени отдавали под подошвой твёрдо. За выходной он выспался впрок и встал поутру без той вязкости в плечах, что копилась всю авральную зиму; наверх он шёл легко, и единственное, что было не готово к разговору, лежало сложенным у груди. По правде, готовить там было нечего. Он нёс заму просьбу подпереть вопрос, который другой рукой уже закрыли по форме. Нёс на своём слове и на расчёте, под которым не стояло ни печати, ни чужой подписи. Ровно тот зазор, в который он провалился внизу, он тащил теперь этажом выше — к человеку, чьё «да» весило несравнимо больше. Столько же весило и «нет».

В приёмной щёлкала машинка. Нина Яковлевна добивала строку, не поднимая глаз, довела каретку до звонка, отвела её обратно и только тогда глянула поверх очков. Аркадия она знала не первый год и сразу отметила, что пришёл он без вызова и без папки под мышкой.

— К Борису Евсеевичу?

— Если примет. По своему участку.

Она не стала ни обещать, ни отговаривать, а коротко прикинула своё — не его дело, а свой день: кого ещё ждут к утру, когда подадут служебную машину в министерство, успеет ли он до того. На углу её стола лежала стопка исходящих под скрепкой, поверх — наряд с непросохшей лиловой печатью.

— До министерства у него с полчаса. — Она кивнула на жёсткий венский стул у стены, но Аркадий садиться не стал. — Один сейчас, бумаги читает. По делу — так идите, доложу; под этой дверью иные по неделе топчутся и всё ждут, когда позовут.

В этом не было колкости — одна давняя усталость канцелярии, что навидалась, как люди жгут недели у чужих порогов. Аркадий взялся было за тёплую от ладоней спинку стула и тут же отпустил её: ждать он сюда не за тем поднялся.

— С чем идёте — с бумагой или на словах? — спросила она не из любопытства, а чтобы знать, как доложить.

— На словах. Бумага была, да вернулась.

Она чуть помедлила, будто это короткое «вернулась» само по себе ей о чём-то сказало, приоткрыла внутреннюю дверь и проговорила в неё негромко, что Ефремов по своему участку. Машинка за спиной молчала те несколько секунд, что он входил, а после снова взялась за строку, ровно, будто и не прерывалась.

* * *

Черток сидел спиной к утреннему окну, занятый бумагой, — худой, прямой, с тем собранным лицом, по которому не угадаешь, что у него на уме. У стены, на отдельном столике, стоял второй телефон, без диска, — тот, что связывал кабинет с этажами, куда Аркадию хода не было; одно его присутствие напоминало, насколько выше обычного своего этажа он сюда забрался.

Тишина здесь стояла другая, чем внизу. У Лагутина её забивали говор у двери да шорох переложенных сводок, и самый воздух был плотный, рабочий; тут её сторожил один маятник, отбивая секунду за секундой, и от этого всякое слово, ещё не сказанное, заранее весило чуть больше. Аркадий остановился на пороге и обождал.

Черток довёл строку до конца, отметил что-то ногтем на полях, отложил папку и поднял глаза. Кивком показал на стул. Аркадий сел против света и положил перед собой сложенный полулист, но разворачивать его не торопился; торопить Чертока было не заведено.

— На новой лунной машине наземную отработку демпфера тракта сняли с графика. — Аркадий начал без захода, как выучился за субботу у того, кто заходов не любил. — Я просил Григория Степановича вернуть её на стенд до полёта. Он отклонил по сроку, в тот же день, по форме.

— Знаю, что отклонил. — В голосе ничего не прибавилось; похоже, Черток и впрямь знал, и не от него. — С чем тогда вы ко мне.

— За тем, чего у него нет и быть не может. Срок держит он, и о сроке с ним спорить без толку — тут он прав, и я ходил не за этим. А вопрос не в сроке.

Черток выждал — паузой, не словом. Пауза у него была рабочая, в неё он, видно, прикидывал, стоит ли разговор того получаса, что оставался у него до отъезда. Потом протянул руку через стол, ладонью вверх, коротко, и Аркадий развернул полулист и подал.

Лист лёг на зелёное сукно между ними — половина тетрадной страницы, исписанная мелко, с заломом посередине, где Аркадий сложил его, выходя от Лагутина. Черток придвинул его к себе двумя пальцами. Читал он недолго. Взял карандаш, провёл им вдоль колонки сверху вниз, не отмечая, а считывая, как пробегают знакомую дорогу, и остановил грифель на строке переноса.

— Перенос. — Он положил карандаш поперёк этой строки и впервые глянул на Аркадия в упор. — Стало быть, вы это не мерили. Сосчитали, что полоса сойдёт вниз.

— Сосчитал; на стенде этой машины демпфер не гоняли вовсе: её всю переделали кругом после осенней отработки. Под расчётом — перенос по массе и заправке, а под переносом — осенний замер, тот, что снимал я сам.

— Перенос по массе. — Черток повторил это, взвесив