Чужая траектория - Андрей Северцев

разом и не стал убирать ни тот, ни другой. Теперь предстояло понять, с какого края взяться за стенд, которого не дают; лёгкого края не было. Копир за стеной то заводился, то смолкал, пахло синькой и грифельной пылью, и обведённая карандашом цифра смотрела со стола вверх, рядом с чужим «отклонить».

Глава 30. Ляля

График съёма висел у входа в стендовый бокс, на фанерном щите под захватанным стеклом, и Аркадий читал его стоя, не расстёгивая пальто. Лист был рабочий, не тот сводный, с неделями и фамилиями, что лежал этажом выше; этот расписывал стенд по сменам: какой узел когда поднимают на оснастку, когда снимают, чей прогон в ночь. Карандаш кое-где стёрли и вписали поверх заново, и от этих поправок очередь читалась не сразу. Он вёл пальцем по строкам сверху вниз, ища одну: ту, где его узел ещё держался на месте.

Узел держался. Демпферный узел тракта стоял на оснастке с прошлой недели, и снять его по графику собирались не завтра и не послезавтра, потому что машину пока не звали в сборку. Это и было всё, чего Аркадий искал: не разрешения, не подписи, а часа, в который железо ещё на стенде, а стенд на этот час свободен. За перегородкой кто-то вёл прогон по нижнему тракту, на тех частотах, где раскачки не ждут; ровный механический звук уходил в стену и не мешал думать.

К Лагутину он второй раз не пошёл бы. С тем же листом, с тем же переносом тот ответит то же, что в субботу, и опять по делу: срок держит он, и по сроку над ним никого. Но теперь за Аркадием стоял Черток. В понедельник тот обвёл карандашом цифру запаса на его расчёте и поставил условие: принесёшь отказ, снятый прибором, а не выведенный пером, — подопру. А за Чертоком был вес, против которого лагутинский срок уже не довод. Считать надо было не у грани, а под гранью; у грани снова скажут «запас», и будут правы. Но снять это число можно было только здесь, на стенде, который держал Лагутин. Спорить было пусто. Оставалось другое: не ломать чужую очередь, а сыскать в ней зазор, куда можно втиснуться боком, не сдвинув ни единой чужой даты.

Зазор, похоже, был. Чужой прогон по смежному тракту с пятницы сполз: что-то у них не сошлось на сборке оснастки, и ночное окно осталось пустым, никем не занятым. Час, может, и больше; ночь целиком, если повезёт. Снять одну точку, ту, где полоса садится к самой грани, хватило бы и часа. Не всю характеристику, как и говорил Черток, а одну точку под гранью, и вопрос закрыт в обе стороны. Перенос свой Аркадий считал линейным и сам же знал его слабину: у самого края диапазона тот мог соврать, и соврать опасно. Стенд эту слабину снимал. Перо не переносит, оно меряет.

За точку эту он держался не из упрямства. На прежней машине разница в массе и подвеске уже разводила частоты, и полоса уходила вниз; здесь её свели одним прочерком, будто узел остался тот же под другой ступенью, а он остался прежний. Будь его воля, Аркадий стенда бы и не трогал, поверил бы расчёту и спал бы спокойно. Но веры тут не спрашивали, спрашивали число, и он шёл за числом.

Диспетчер сидел в выгородке у входа, заполнял сменный журнал и глянул на Аркадия поверх барьерчика, не отрываясь от графы.

— По демпферному когда снимаете с оснастки? — Аркадий спросил буднично, как спрашивают по очереди, а не по одолжению.

— Как машину в сборку позовут, тогда и снимем. Покуда стоит.

— А то ночное окно, что с пятницы освободилось, ещё держится?

Диспетчер дописал графу, прежде чем ответить, и провёл по ней ногтем, сверяя.

— Пятничная сорвалась, верно. — Он не обещал и не закрывал, прикидывал своё: чья смена, кого ставить, хватит ли людей на съём. — Под кого спрашиваете?

— Под одну точку по своему узлу. Час, не больше.

— Час найдём, коли узел на месте. — Диспетчер вернулся к журналу. — Запишу карандашом, да твёрдо не обещаю. Стенд он такой: нынче пусто, завтра в три смены.

Аркадий поблагодарил и отошёл к щиту. Это был не обход графика, а зазор в нём, ровно тот, что оставил ему Черток: как добыть число, не ломая чужих сроков, ваша забота, не моя. Забота узкая, рисковая. Окно держалось на чужой сорванной пятнице, и стоило той сборке наладиться, как оно бы закрылось само собой. Брать точку пришлось бы ночью, одному, без съёмщиков, с одним стендовиком на возбудителе, и переписывать набело уже под утро, на свежую голову, какой к утру не бывает. Но другого края не было, а этот был; первый за всю зиму, за который можно взяться, не упираясь сразу в чужую правоту. Полгода он бился в стену то расчётом, то очередью, то чужим сроком, и стена была сплошная; а тут в ней нашлась трещина шириной в одну ночь.

Он ещё раз прошёл глазами строку со своим узлом. «Покуда стоит», сказал диспетчер, и в этом «покуда» лежало всё: окно держалось не на расчёте Аркадия и не на слове Чертока, а на том, что машину ещё не позвали в сборку. А звали её не отсюда и не им. От этого края надежда чуть холодела, но Аркадий отвёл холодок в сторону: на сегодня машина стояла, узел стоял, ночное окно стояло пустым. Завтра он придёт и возьмёт свою точку.

* * *

Вечером, дома, его едва не упустили. Зов догнал Аркадия уже на пороге комнаты.

— Ефремов! — крикнул сосед от дежурного столика, держа на отлёте трубку. — К телефону! Междугородний, Кострома вызывает!

Телефон в семейном общежитии был один на этаж, общий, на стене у дежурной. Аркадий прошёл к нему и взял у соседа трубку. Аппарат был чёрный, в облупленной эмали, с проводом в матерчатой оплётке; под стеклом столешницы держался отпечатанный на машинке и пожелтевший по краю список жильцов и правил пользования. Свет в коридоре стоял ровный, казённый, без всякого тепла, голая лампа под жестяным колпаком у потолка. Сосед отошёл, но недалеко: за стеной плакал чей-то