Чужая траектория - Андрей Северцев

ребёнок, двумя дверями дальше негромко спорили о деньгах до получки, и весь этаж был тут, на слуху. Светлана вышла из комнаты следом за мужем и стала рядом, у столика, не снимая накинутого на плечи платка.

В трубке шуршало, и дальний женский голос, телефонистка, говорил с кем-то не ему. Потом щёлкнуло, и тот же голос сказал ближе:

— Кострома, говорите.

И сразу, без зазора, ворвалась Ляля:

— Аркашка! Ну наконец-то, я уж думала, не дозовутся! Ты живой там? Я три дня заказывала, всё занято да занято, телефонистка уж меня по голосу узнаёт. Ты сегодня ел? А то мама говорит: он там себя голодом изведёт, а я говорю, мам, у него Светка, не изведёт. Как Светка? А вы когда приедете-то? У меня сессия на носу, а после каникулы, я думала, может, к вам выберусь, погляжу, как вы живёте.

Аркадий держал трубку и слушал. Вставить слово было некуда: она не оставляла пауз, заполняла их сама, перескакивала с одного на другое прежде, чем он успевал ответить на первое. Так она говорила всегда, сколько он её помнил по той чужой, доставшейся ему памяти: быстро, тепло, не дожидаясь. И всё-таки от её напора в гулком коридоре делалось теплее, будто кто открыл дверь из мороза в натопленную комнату.

— Ел, — он вставил в первый же просвет. — Светлана рядом, кланяется.

— Светка рядом? Дай ей, дай на минутку! — И, не дождавшись: — Светочка, привет! Ты его там корми, слышишь, он же забудет, сам не вспомнит, пока не свалится!

Светлана взяла трубку, и по лицу её прошло то тихое, что бывало, когда говорили из дома. Ответила коротко, тепло: что кормит, что приедут летом, что и сама ждёт не дождётся. С Лялей они сошлись в первую же встречу и держались друг за дружку через всю даль; сухой обычно голос у Светланы на этот раз был не сухим, и в уголке губ на миг сел тот след улыбки, который Аркадий знал наперечёт. Она вернула трубку.

— Аркаш, а у нас теперь больничные дни пошли, по отделениям водят! — Ляля уже неслась дальше. — И меня в хирургию определили, я ассистировала, по-настоящему, инструменты подавала! Сперва-то боялась, думала, упаду прямо там, а ничего, отстояла всю операцию, и в глазах не потемнело. Преподаватель после говорит: руки у тебя, говорит, верные, держишь спокойно. Я маме написала: в операционные сёстры пойду, мам, к самому столу! Она смеётся, говорит, лишь бы сама в обморок не падала. А ещё мама варенья наварила черноплодного, тебе банку отложила, ждёт оказии передать.

— Будешь, — Аркадий сказал это в её темп, чтоб не сбить. — Раз руки верные.

— А ещё... — она вдруг сбавила, чего за ней не водилось. — Тут один, ладно, потом расскажу. Не телефонный это разговор. Приедете — расскажу, тебе первому.

Линия просела, голос её утонул в треске и выплыл обратно уже на полуслове. И в этом коротком провале, под шорох чужого коридора, она прислушалась внимательнее, чем за весь разговор.

— Аркаш. Ты какой-то... усталый. И голос чужой. Случилось у вас чего?

Аркадий держал лицо, хотя видеть его она не могла. Сказать было нечего из того, что можно сказать; а то, чего нельзя, в трубку не лезло и подавно. Год выходил тяжёлый, и всё тяжёлое в нём было такого свойства, что родной сестре в Кострому его не перескажешь и за час, не то что за оплаченные три минуты.

— Аврал у нас, — он ответил ровно. — Третью неделю без выходных. Устал, верно. Пройдёт.

Она помолчала, редкий за весь разговор провал, в котором слышался один треск линии да гулкий чужой коридор за её спиной, такой же казённый, как этот. И в этот провал, на один её вдох, поднялось в нём не своё: двор, ранняя весна, лужи, и эта вот девочка с разбегу несётся к нему через весь двор, маленькая, уверенная, что раз старший брат вернулся — всякая беда теперь пустяк. Аркадий накрыл ладонью холодный край столешницы под аппаратом.

— Ты не тревожься, Лялька. Я в порядке. — Ровным голос держался теперь не сам собой, и того, чего это стоило, по проводу слышно не было. — Приедешь летом — сама увидишь. Доскажи лучше про практику. Про руки твои верные.

Переспрашивать Ляля не стала. Понеслась дальше: про хирургию, про лоток, который однокурсница чуть не выронила на пол, про то, что зашивать пока не дают, а подавать дают. Сессия будет лютая, шесть предметов; анатомию она зубрит ночами при настольной лампе, чтоб маму не будить.

— Кострома, минута осталась, — вклинилась телефонистка.

— Ой, уже? — Ляля заторопилась. — Аркаш, ну целую, целую крепко! Маме привет передам, она велела сказать, чтоб берёгся и шарф носил. Светке привет, обнимаю! Не болейте там! Приезжайте, слышите?

— Слышу. Целую. Маме поклон.

Щёлкнуло, и в трубке пошёл ровный длинный гудок.

Аркадий подержал трубку ещё секунду и положил на рычаг. В коридоре было всё то же: ребёнок за стеной смолк, дальний спор о деньгах не кончился. Светлана стояла рядом и молчала, и хорошо, что молчала. Тепло Лялиного голоса ещё держалось в нём, и рядом с теплом — несказанное. Он повесил трубку ровнее, чем она висела, и они пошли к себе.

* * *

Назавтра он пришёл к боксу с утра, с расчётом в тетради и с одной точкой в голове.

Дверь была не заперта, но и не на ходу: ни ровного фона усилителей, ни шороха, ни сухого щелчка реле, та тишина, что стоит не от развязки под прогон, а оттого, что гнать нечего. Аркадий вошёл и остановился у порога.

Оснастки на месте не было. Там, где всю неделю держался на стенде натурный узел, теперь стояла голая рама. Струбцины свинчены и сложены стопкой на верстаке сбоку; крепёж собран в железный лоток, болт к болту, скоба к скобе, всё отдельно, по-хозяйски, не брошено. Жгуты датчиков сняли со стоек и смотали в кольца, концы кабелей висели свободно, ничего собой не держа. Барабан самописца стоял пустой, без ленты, и перо было отведено к упору. Лимб генератора частоты кто-то отвёл на ноль и оставил