Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

аналитическим любопытством смотрела на новую гостью. Они не испугались меня. Они не бросились прочь. Они смотрели на меня со спокойным, полным достоинства безразличием, как на ещё одно животное, случайно забредшее на их территорию. Их территорию. Они были здесь хозяева.

Я медленно выдохнула, ощущая, как комок в горле понемногу рассасывается. Я ждала слёз, истерики, приступа ярости или тоски. Но внутри была только всё та же, обретённая в космосе, глубокая, бездонная тишина. И странное, щемящее до физической боли чувство красоты. Красоты этого забвения. Этой новой, дикой, свободной и безжалостной жизни, которая пришла на смену старой, не спросив разрешения и не оглядываясь на прошлое.

Я посмотрела на лису, на ворону, на свой заросший, чужой, но всё ещё родной дом, и мои губы сами собой тронула улыбка. Горькая, пронзительная, но настоящая.

— Простите, что побеспокоила, — тихо, почти беззвучно, уважительно прошептала я, обращаясь к новым хозяевам. — Я ненадолго. Просто... посмотреть.

Я обошла дом, заглянула в выбитое, зияющее пустотой окно гостиной. Внутри было темно, пыльно и пусто. Мебели не было. На стенах виднелись причудливые разводы плесени и осыпавшейся штукатурки, обнажавшие решётку арматуры.

Я не пошла внутрь. Не сейчас. Эта тьма, эта пустота была уже не моей. Мой дом был здесь, снаружи, в этом диком саду.

Я опустилась на крыльцо, на ступеньку, покрытую зелёным, бархатистым мхом, и просто сидела, положив руки на колени. Слушала, как ветер играет в густой листве сирени. Смотрела, как лиса, лениво виляя пушистым хвостом, потягивается, никуда не торопясь. Дышала воздухом своего детства, который теперь пах иначе — свободой, смертью и вечной жизнью.

Я достала из внутреннего кармана маленький, заломленный и смятый снимок. Мои родители улыбались в камеру, обняв меня, маленькую, с двумя смешными светлыми хвостиками. Они стояли вот тут, во дворе, у этой самой яблони, тогда ещё молодой, аккуратной и усыпанной крупными, румяными яблоками.

Боль пришла. Не резкая, рвущая душу на части, как раньше, а тихая, глубокая, печальная, как отзвук далёкого колокола, который уже никогда не прозвонит снова. Я не пыталась её загнать внутрь, придушить стальными обручами контроля. Я позволила ей быть. Разлиться по телу тёплой, горькой волной. И тогда случилось странное. Боль смешалась с чувством невероятного, вселенского покоя. С благодарностью за то, что было. С горьким, но окончательным и бесповоротным принятием того, что стало.

Я не плакала. Я просто сидела и смотрела, как закатное солнце пробивается сквозь густую, буйную чащу моего бывшего сада, окрашивая мир в золотисто-багряные, прощальные, бесконечно красивые тона, и думала о том, как быстро и незаметно кончаются империи.

Я была дома. И мой дом был мёртв. Но в его смерти была ужасающая, первозданная, неумолимая красота и правда. И впервые за долгие годы моя душа, израненная, ожесточённая и уставшая, обрела то, за чем гналась всё это время, даже не осознавая того. Не месть. Не победу. Не ответы. А тишину.

---

Дверь в дом не поддалась. Ржавый замок, в который отец когда-то вкладывал все силы, гордясь своей «неприступной крепостью», намертво заклинило за долгие годы забвения. Я не стала ломать её. Не в этом был смысл. Я обошла дом, мои ботинки утопали в спутанных зарослях колючей малины и цепкого дикого винограда. Память, выжженная годами тренировок и боли, но всё ещё живая, услужливо подсказала мне нужное место — большой, поросший изумрудным лишайником и мхом камень у задней стены, под которым мы с отцом в шутку делали «секретный тайник».

Камень поддался с глухим скрежетом, обнажив влажную землю и маленькую, покрытую бурыми пятнами ржавчины жестяную коробку из-под леденцов. Пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, слегка дрогнули, когда я открыла её. Внутри, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал запасной ключ. Рядом — несколько потускневших монет и маленький, высохший, рассыпающийся от прикосновения в пыль цветок, который я, семилетняя, положила туда «для красоты».

Ключ с сопротивлением, со скрипом, будто не желая нарушать покой, вошёл в замочную скважину чёрного хода. Дверь, подавшись, издала долгий, жалобный стон, и передо мной открылось царство тишины и пыли. Воздух внутри ударил в ноздри — тяжёлый, спёртый, смертный. Пах затхлостью, гниющим деревом, плесенью и чем-то ещё, едва уловимым — призрачным, сладковато-горьким ароматом былой жизни, намертво запечатанным в эту ловушку времени.

Я замерла в узком коридоре, позволив глазам привыкнуть к полумраку. Луч света из открытой двери выхватывал из темноты знакомые, пронзительно родные очертания. И фотографии в рамах. Они всё ещё висели на стенах, покрытые толстым слоем пыли, но с тех же самых мест на меня смотрели неузнаваемые, счастливые лица.

Вот я, маленькая, на первой линейке, с огромным белым бантом. Вот семья на пикнике, отец смеётся, мама с сияющими глазами смотрит на него, а я тяну руку к фотоаппарату. А вот... мой день рождения. Тот самый, последний. Огромный торт с лебедями из крема, который мама делала всю ночь. Мне исполнилось девять. А через две недели всё закончилось.

Я прошла дальше, в гостиную. Запылившийся диван всё так же стоял на своём месте. На полу лежал ковёр, когда-то яркий, с восточным узором, теперь серый и безликий от вековой грязи. Мои пальцы, почти против воли, коснулись холодного, пыльного экрана телевизора. По субботам мы смотрели тот самый сериал, «Гримм», где добро всегда побеждало зло. Наивная, прекрасная сказка для наивного, умершего мира.

Вдруг, откуда-то сверху, со второго этажа, донёсся тихий, но отчётливый шорох. Ледяная волна адреналина ударила в виски. Неужели нашли? Моя рука молнией рванулась к бластеру на бедре. Я замерла, слившись с тенью, вслушиваясь в каждый звук. Затем — ещё один шорох, на этот раз ближе. Я медленно, бесшумно, как призрак, двинулась к лестнице.

На полпути вверх, из темноты спальни родителей, на меня уставились два горящих изумрудных угля. В следующее мгновение из двери метнулась тень. Я едва сдержала рефлекторный выстрел, когда существо с тихим ворчанием прыгнуло на перила, а оттуда — вниз, в гостиную, и исчезло в полумраке. Это был большой, тощий, одичавший кот. Он жил здесь. Это была его территория.

Я медленно выдохнула, переводя бластер в режим безопасности. Напряжение ушло, сменившись новой горечью. Даже коты выжили. А люди... Нет. Не сейчас.

Я поднялась по лестнице, и каждая ступенька издавала тот самый, знакомый до боли скрип. Дверь в мою комнату была приоткрыта. Я вошла.

Комната была такой, какой я её оставила в то утро, когда мы собирались на речку. Раскиданные на столе учебники, тетради, листы с рисунками на полях.