Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

И тогда я обернулась. И увидела его.

На кровати, у изголовья, сидел он. Большой, плюшевый, когда-то ярко-коричневый, а теперь почти серый от пыли. Его мягкие лапы бессильно лежали на коленях, а чёрные, стеклянные бусинки-глаза смотрели на меня с немым укором и вечным, бесконечным ожиданием.

Бублик.

Я застыла на пороге. Комок, горячий и тугой, подступил к горлу. Я медленно, почти на ощупь, подошла к кровати и опустилась перед ним на колени.

— Бублик... — мой голос прозвучал хриплым, разорванным шёпотом. — Прости меня... Я не пришла тогда за тобой. Я так и не пришла.

Я протянула руку, и пальцы мои с невероятной, трепетной нежностью коснулись его пыльной, потрёпанной лапы. Под слоем грязи и времени ткань всё ещё была мягкой, знакомой до каждой ворсинки. И тогда воспоминания нахлынули не больной, сокрушительной волной, а тёплым, горьким, бесконечно щемящим приливом. Как я засыпала, обняв его, после страшных снов. Как шептала ему о своей первой любви к однокласснику. Как прятала в него лицо, когда за стеной ссорились родители, и он впитывал мои тихие слёзы.

Я не сдержалась. Тихая, солёная слеза скатилась по моей щеке, оставив чистый след на запылённой шерсти. Затем вторая. Я не рыдала, не билась в истерике. Я просто плакала. Тихо, безутешно и сокрушительно, как плачут над могилой самого себя — того, кем ты был когда-то, чистого и наивного, и кем уже никогда не станешь.

Я не знала, сколько просидела так на коленях в пыли. Но когда слёзы наконец иссякли, внутри осталась не пустота, а странное, щемящее, болезненное облегчение. Как будто я наконец-то выплакала всё, что годами копилось, каменея комом в самой глубине души.

Я осторожно, как хрустальную реликвию, подняла Бублика с кровати. Облачко пыли столбом поднялось в заброшенной комнате. Он был лёгким, почти невесомым, как призрак.

— Всё, — прошептала я, крепко прижимая его к своей груди. — Всё, страж. Ты не один. Я пришла. И я тебя никуда не оставлю. Обещаю.

Я вышла из своей комнаты, спустилась вниз и вышла через чёрный ход, держа в руках единственное, что осталось от моей прошлой жизни. Я не оглядывалась на дом. Я сказала ему всё, что должна была сказать.

Снаружи садилось солнце, окрашивая заросший, дикий двор в багряные и золотые тона. Я шла обратно к кораблю, крепко прижимая к груди плюшевого медведя. Я была больше не Айвой. И не совсем Серой. Я была кем-то третьим. Той, кто прошла сквозь боль, огонь и сталь и приняла её, переплавила в себе. Той, кто наконец-то научилась помнить, не разрываясь на части.

---

Тишина на борту «Серой музы» была теперь иной, насыщенной, почти осязаемой. Присутствие Бублика меняло саму энергетику корабля. Я закончила чистить свой лучевой бластер, но взгляд мой снова и снова возвращался к плюшевому медведю. Пыль с него была счищена, несколько рваных швов зашиты аккуратными, безжалостно точными военными стежками.

И тогда оно нахлынуло. Не как смутный образ из кошмарного сна, а как вихрь, вырывающийся из глубин памяти, яркий, обжигающий и до мучительной чёткости ясный.

Мы возвращались с речки. Обычный летний день, который начался с папиного обещания: «Солнечная пятёрка — и сразу на речку!» И я получила эту пятёрку. За сочинение про самый счастливый день. И мы поехали. Плескались в воде, строили песочные замки, ели сладкую вату. А потом небо потемнело.

Машина была прогрета солнцем, пахла мокрым полотенцем, речным песком и сладковатым ароматом маминого солнцезащитного крема. Я сидела на заднем сиденье, обняв колени, и мечтательно смотрела в окно. Отец что-то насвистывал за рулём, мама поправляла зеркало заднего вида и улыбнулась мне.

Сначала это был далёкий, нарастающий гул. Не сирена. Не гром. Что-то другое. Чужое, металлическое, низкое, пронизывающее самое нутро. Улыбка с лица матери исчезла. Отец перестал насвистывать, его пальцы побелели, сжав руль.

— Наверное, учения, — сказал он, но в его голосе задрожала фальшивая нота.

Гул усиливался, идущий не с земли, а с неба, заполняя всё пространство. По дороге машины начали беспорядочно притормаживать, люди высовывались из окон, смотря вверх с одинаковыми выражениями недоумения и зарождающегося страха.

И тогда мы увидели Их.

Я вздрогнула, как от электрического разряда. Сидела на холодном полу «Серой музы», и по моему лицу ручьём текли слёзы. Я снова была той девочкой. Слышала тот вой. Чувствовала ледяные пальцы матери. Видела серое, искажённое ужасом лицо отца.

Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать судорожную дрожь. Это воспоминание было не просто картинкой. Оно было живым, тактильным, вонзающимся в самое нутро.

Я подняла глаза и посмотрела на Бублика.

— Ты ждал, — прошептала я, мой голос сорвался. — А мы так и не пришли. Я оставила тебя.

Я понимала теперь, до самой глубины своего существа. Моя ярость, моя ненависть к Земле, моё нежелание возвращаться... это была не ненависть к месту. Это была невыносимая, непереваренная боль от этого воспоминания. От того незавершённого гештальта. От всепоглощающего чувства вины перед ним, перед родителями, перед той девочкой, которой я была. Я бежала от этого десять лет, пытаясь заместить боль гневом, тоску — силой, страх — контролем.

Я подошла к медведю, взяла его в руки и прижала к себе, зарывая лицо в его почищенную, но всё ещё пахнущую пылью и временем шерсть.

Но теперь я была здесь. Я пережила это снова. Добровольно. Осознанно. И я выжила.

Дрожь постепенно утихла. Слёзы высохли. Я сидела на полу своего корабля, держа в руках единственное осязаемое доказательство той, прошлой жизни, и впервые за всё время боль от того дня не рвала меня на части. Она просто была. Как шрам, который затянулся. Как часть моей сути, моей истории.

Я не забыла. Я не простила тех, кто принёс этот ужас. Но я приняла. Приняла тот день, тот ужас, как точку отсчёта. Как ту чёрную дыру, из которой родилась моя Сила.

— Спасибо, что ждал, — тихо сказала я Бублику, глядя ему в стеклянные глаза. — Прости, что заставила ждать так долго. Теперь я никуда не денусь. И я никого не оставлю.

Я аккуратно посадила его на место у мониторов, чтобы он мог всё видеть.

Я прошла на командный мостик и опустилась в кресло пилота. Мои пальцы легли на штурвал. Я смотрела на голубой шар Земли в главном