"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

что правый глаз не открывается — ресницы слиплись от гноя. Хорошо хоть, что никаких ресниц на левом веке у меня не было, и поэтому я смог увидеть, как солнечный клоп проваливается в дрожащее алое море — то ли облака, то ли соседние скалы. Это было красиво, очень красиво, и неожиданно я понял — так вот он какой, последний подарок Иамена. Я вспомнил, как, сидя в гнилой беседке, бормотал, что перед смертью хочу увидеть солнце. Я забыл. А он, наверное, запомнил. Я бы рассмеялся, если бы рот не спекся и не наполнился мелким соленым песком.

Небо медленно наливалось ночью. Сначала я испугался, что света не будет. Мне бы радоваться, а я дрожал — или нет, дрожал я все‑таки от резко наступившего холода. Я вспомнил что‑то о собиравшейся на камнях росе, но роса, наверное, появлялась утром, и зря я лизал горячие пыльные камни.

Потом обнаружилось, что и ночью света полно. Одна, две, три, и вот уже чернильная синева надо мной усыпана звездами. Они переливались, как камни в драгоценнейшем из наших ожерелий, но, в отличие от камней, были живыми. Всевидящий левый глаз открылся как мог широко — и вся эта блистательная жизнь, все розоватые шлейфы туманностей, кольца и спирали галактик, темные пятна астероидных полей и короны голубых гигантов — все это рухнуло мне в зрачок, и я задохнулся от счастья. Значит, она все же есть, вселенная, она существует совершенно отдельно от меня. Присмотревшись, я смог различить кружение дальних планет, от газовых гигантов до подобных Меркурию карликов, и на планетах поблескивали какие‑то искорки — наверное, чужая и интересная жизнь. И мне снова стало обидно, что всей этой удивительной жизни, и галактикам, и скоплениям квазаров, и людям и нелюдям на дальних планетах — все им нет до меня ни малейшего дела. Им все равно, что я валяюсь в пустыне, и умираю, и плачу от радости. И плачу от горя, потому что новое знание умрет вместе со мной.

Потом из‑за дальних утесов взошла в белом шлейфе сияния злодейка‑луна и заглотала сразу полнеба, и звезды померкли.

Вместе с луной пришел койот.

Сначала я услышал скрежет когтей по камням и мягкие шаги, и даже вздохнул с облегчением — если их много, следующий день солнечных пыток отменяется. Но койот был один. В белом лунном свете шерсть его казалась серебристой, а в глазах застыли маленькие линзы — будто осколки зеркала. Где‑то я уже видел подобный взгляд. Мы с койотом смотрели друг на друга некоторое время. Потом он подошел и обнюхал меня. Понюхал и фляжку и отпихнул лапой. Ткнул в щеку носом, холодным и мокрым — и неожиданно облизал мое лицо, будто не койотом был, а самой обычной дворовой шавкой. Жесткий, как терка, язык смывал следы слез и грязевые дорожки, промыл мой несчастный затекший глаз — и мне стало легче.

— Кто ты? — силился прошептать я.

Я боялся спугнуть койота своим шепотом, да и все равно спросить не вышло — из горла вырвался только тихий вздох. Койот покрутился и устроился рядом с моей головой, положив морду на лапы. Похоже, он меня сторожил. Ждал, когда подохну и можно будет начать трапезу? Вряд ли. Зеркальные глаза пристально уставились мне в лицо, слишком внимательные для взгляда зверя.

— Ты кто? — снова прошептал я.

И на сей раз получилось, будто одно присутствие молчаливого стража возвращало мне силы. Койот ничего не ответил. Вместо этого он вскочил и, вздыбив шерсть на загривке, тихо зарычал. Рычал он не на меня, а на что‑то, двигавшееся от скал. Его сородичи? Я напряг мышцы и поднял голову. От скал катилось, ползло, перебирало многими лапами что‑то вздувшееся и черное, что‑то огромное, что‑то, поросшее жесткой щетиной паука. Я бы взвыл от ужаса, но смог только со всхлипом втянуть воздух.

Койот рядом со мной напружинил лапы, оскалил крепкие белые зубы. Пригнул узкую морду, тихо и грозно рыча. Ползшее от скал остановилось. Оно было намного больше моего стража, и, вероятно, намного сильней, во всеоружии хитина, зацепочек, коготков и ядовитых желез. Оно могло бы разобраться с койотом одним ударом, а потом уж взяться за готовенького, отлежавшегося в сетке меня. Однако темная тварь колебалась. Наконец развернулась и с таким же тихим шелестом и поцокиванием убралась прочь.

Победивший койот сел на задние лапы, задрал башку к огромной белой луне и завыл. Слышалось в его вое что‑то знакомое, что‑то повторявшееся не раз и не два… ах да.

Слушай волчий вой, причитанья вдов,

Разбирай слова, пусть не слыша слов…

Койот говорил с луной на языке, общем для поэтов, зверей и некромантов. И мне стало казаться, что я понимаю отдельные слова этого языка, и тогда неожиданная, глупая, безумная мысль осенила меня. Обернувшись к койоту, я прошептал: «Иамен?» Ничего не ответив, зверь продолжал выть, унося мою уставшую душу на волнах белоснежного лунного сияния.

Я не видел восхода солнца — зато услышал стук копыт. Я открыл глаза. Полдень или около того. Меня накрывала короткая тень от скалы. Внизу, где‑то за кромкой камней и песка, двигалась лошадь. Возможно, даже со всадником. Брякала упряжь. Койота не было рядом, не нашлось и следов его присутствия — возможно, зверь мне просто приснился. В любом случае, сейчас мне было не до койотов. Примерно определив направление, откуда исходят звуки, я, отчаянно забарахтавшись, пополз туда, свистя и шипя:

— Помогите! Help! Please! Кто‑нибудь.

Стук копыт стал громче. Прозвучал совсем рядом. Затих. Я услышал изумленное ругательство и удар каблуков о землю. Шаги. А потом тень упала мне на лицо, и надо мной склонился небритый загорелый мужик в ковбойской шляпе.

Прокуренный голос сказал с техасским акцентом:

— What the fuck! Ты человек или инопланетная гусеница?

— Человек, — прохрипел я. — Воды.

Воды у моего спасителя не оказалось — только бутылка виски, которым он смочил мне губы, а пить не дал. Зато нашелся складной нож, что было очень кстати — потому что лошадь скорее позволила бы себя пристрелить, чем взвалить на спину омерзительный серый кокон. Нашлись у заросшей трехдневной щетиной валькирии и сигареты — и это было даже лучше ножа. Пока мужик, удивленно чертыхаясь, резал паутину, я выкурил штук пять — их с сокрушенными вздохами прикуривал для меня одну за другой сам владелец пачки — и малость пришел в себя.

Белый солнечный шарик перевалил зенит, но все еще палил нещадно.