Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Чего разорались с утра? — спрашивает она, оглядев собравшихся: — и почему в моем дворе решили собираться?

— Ээ… доброе утро, Евдокия Степановна… — сказала невысокая девушка и спряталась за спину своей подруги.

— Потому что ты как раз посередине живешь, половине наших сюда пешком дойти две минуты. — отвечает девушка из бежевой «шестерки»: — как коленка? Не болит?

— Все нормально. — девушка шагает к машине, снимает с плеча сумку: — давай в багажник пристроим.

— Ага, конечно. — девушка возится с багажником, открывает его и они кладут сумку туда. Закрывают крышку багажника.

— Ты… вы только не подумайте, Евдокия Степановна, я… то есть мы — не специально. — сказала невысокая. Девушка с пластырем на переносице — обернулась и нахмурилась.

— Ты о чем, Маслова? — спросила она.

— У нас и в мыслях не было… скажите, девчонки?

— Я бы в жизнь не поверила.

— Точно.

— Невероятно.

— Как такое возможно вообще?

— … я так понимаю, никто мне не скажет в чем дело? — упирает руки в бока девушка с пластырем на переносице. Дворник замирает со своей метлой, чуть наклонившись вперед и весь обратившись в слух. Сглатывает. Ему почему-то охота встрять в разговор и все объяснить.

— Ты с Князевым спишь! — наконец выпаливает приехавшая на зеленом «Москвиче»: — а мне Мария Владимировна запрещала! Сказала — никаких! А я тоже как ты была — только в команде появилась, а мне все запретили!! Несправедливо! Разве так можно с советскими спортсменами поступать? Если всем можно, то всем можно, а иначе это же дискриминация получается!

— Запретили с Князевым спать? — приподнимает бровь девушка со шрамом.

— Нет! То есть да, но не с Князевым! Вообще запретили!

— Железнова! Тебе восемнадцати не было! И я тебе запретила на тренера вешаться! Это — другое! Дуся совершеннолетняя и Князев тоже! Это их личные дела вообще!

— Да! А какой счет⁈ Ты его — ого! Или он — тебя⁈ То есть, вас, конечно же вас, Евдокия Степановна… но все равно — наши победили же⁈

— Нам только Лильки не хватает… кто Лильку видел? — вздыхает девушка из бежевой «шестерки».

— Я ее видела. — морщится девушка со шрамом: — она вчера ко мне через окно влезла, как обычно. А у меня Нинка как раз в гостях была…

— Нинка⁈ Новый второй тренер⁈ Так ты, Нинка, Лилька и… Князев⁈ Маркова, ну ты слышала⁈ — всплескивает руками невысокая девушка.

— Я все слышала! Дуся, ты обязана нам все рассказать! Мы же — команда!

— Теперь я уверена, что наши победили! За численным превосходством! А где Лилька? Вы ее — совсем… того? Заездили?

— Маслова! Маркова! А ну прекратите!

— Потом пришел Сергей и я попросила Лилю и Нину уйти. — твердо говорит девушка со шрамом.

— … ну вот.

— … какое разочарование…

— Ты кайфоломщица, Дуська…

— Чего⁈

— То есть — Евдокия Степановна! Извините! Конечно же — Евдокия Степановна!

— А ну заткнулись, курицы! Собираемся и едем… нам еще проспоренное выполнять.

— Титьки все с собой взяли? Маслова — опять дома оставила?

— Вот ни капельки не смешно, Наташка.

Глава 16

Дорога кончилась. Просёлок упёрся в редкий березняк, и дальше дороги не было — только колея, заросшая по краям пыреем и кашкой, уводила вниз, к реке.

Поляна открывалась сразу за деревьями. Широкая, в половину футбольного поля, она лежала между двумя пологими склонами и ещё дышала ночью — над травой висел низкий, ровный туман, по колено, белый и плотный, как парное молоко в крынке. Местами из тумана торчали верхушки конского щавеля и зонтики борщевика — чёрные, мокрые силуэты, ещё без цвета.

Пахло сибирской поздней осенью: прелым листом, холодной водой, хвоей, и откуда-то — слабо, едва уловимо — печным дымом из деревушки неподалеку.

Внизу, под склоном, текла Чёрная — мелкая и узкая, не больше десяти метров в самом широком месте, тёмная от торфа и таёжных корней. Вода шла медленно, без шума, заворачиваясь у коряг тугими, маслянистыми воронками. Над ней тоже висел свой туман, словно бы более густой, цеплявшийся за прибрежные ольхи. Иногда из тумана вырывался плеск — то ли рыба, то ли упавший лист.

Через речку был перекинут мост. Не автомобильный — пешеходный, старый, деревянный, на чёрных просмоленных сваях. Доски за лето выгорели до серого, кое-где прогнили, и в прошлом году кинули поверх свежие, светлые, янтарные, видные издалека.

А над мостом, метрах в двадцати выше, шла железная дорога. Насыпь поднималась круто, поросшая по бокам бурьяном и редкими берёзками-самосейками. Наверху лежали шпалы — чёрные, пропитанные креозотом, и две стальные нити рельсов, уходящие в обе стороны и теряющиеся в утреннем сумраке. Железнодорожный мост — клёпаный, ферменный, с косыми крестами решёток — нависал над речкой металлическим чудовищем серо-зеленого цвета. На его боку белой краской по трафарету было выведено: «1957» и какой-то номер, который никто никогда не читал.

На камнях склона были видны многочисленные надписи — «Петропавловск выпуск 68-го!», «Таня, Наташа и Оля», «МИРУ МИР» и «НАТАШКА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Большими белыми буквами в два метра над всем этим было выведено «СЕРЕГА 1984».

С насыпи к воде сбегала тропа — узкая, протоптанная рыбаками, грибниками, парочками, всеми кто когда-либо ходил тут. По тропе спускались на пятках, скользя по жухлой траве, цепляясь за стволики.

Было тихо. По-настоящему тихо — так, как бывает только в Сибири перед рассветом, когда ночные звери уже легли, а дневные ещё не проснулись. Где-то далеко, на той стороне реки,