Книга вины - Кэтрин Чиджи

был для нас. Мисс Рим рассказывала нам о чудесах, которые Он совершал, изгоняя бесов и воскрешая мертвых. Иисус спас ей жизнь, сказала она, и наши жизни Он тоже может спасти.

Карен внимательно слушала, когда мисс Рим говорила об Иисусе. Она и сама начала читать Библию, переписывала отрывки и прикалывала их над кроватью. По словам Дианы, каждый вечер она опускалась на колени и молилась, целую вечность бормоча что-то себе под нос. Это очень раздражало.

Мы с Дианой были в комнате, где жили они с Карен, и я разглядывал синий стеклянный флакончик, который она откопала на огороде в “Эдит Сондерс”. Раньше флакончик был весь в земле, тусклый, покрытый налетом, но теперь сиял, как драгоценный камень.

– Я его редко достаю, – сказала Диана. – Он должен храниться в закрытом месте, понимаешь?

По боку шли полустершиеся буквы:…АТЬ ВНУТР…

– Я думаю, это означает, что там было лекарство, которое надо принимать внутрь, – сказал я.

– Не говори глупостей. Это очень ценная и редкая вещь, и поэтому ее надо держать внутри. Ты что, вообще ничего не знаешь?

Она выхватила у меня флакон и убрала его в нижний ящик стола.

Я вгляделся в висящие над кроватью Карен клочки бумаги, заполненные мелким убористым почерком. И вот подошел прокаженный и, кланяясь Ему, сказал: Господи! если хочешь, можешь меня очистить, – было написано на одном из них[11]. На другом: Начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром[12].

– Я бы с удовольствием поменяла ее на Тину из “Элизабет Фрай”, – сказала Диана. – Тина умеет заплетать французские косички и собирается научить меня. Это чрезвычайно сложно, но Тина говорит, что верит в меня.

– Вряд ли можно просто взять и поменять ее, – сказал я.

– Она украла стул.

– Что?

Диана указала на обеденный стул у двери:

– Она взяла его из столовой, чего, очевидно, не должна была делать, потому что стулья для всех, а не только для нее.

– У нас десятки этих стульев, – возразил я.

– Ты вообще не слушал на уроке этики? – Диана уперлась рукой в бок. – Я еще не донесла на нее, но могла бы, если бы захотела. Она подпирает им дверь на ночь и не ложится спать без этого стула.

– Зачем? – спросил я, но я знал. Я знал.

– Видимо, чтобы не было шалостей, – сказала Диана. – Это очень неудобно, когда мне нужно в туалет. Однажды я вышла из комнаты на две минуты, а она снова подперла стулом дверь, и я не могла войти обратно. Пришлось стучать. В дверь моей собственной комнаты!

Она ждала, что я что-нибудь скажу.

– Ужасно, – пробормотал я.

– Кстати, про шалости. Я тут шутку вспомнила, – сказала она. – Знаешь, что сказал слепой, войдя в бар?

– Эм…

– Ну? Знаешь, что сказал слепой, войдя в бар?

– Что?

– “Всем привет, кого не видел!”

Она согнулась пополам, умирая от смеха.

– Диана, а ты знаешь о своем происхождении? – спросил я, помолчав немного.

Она расправила плечи.

– Я вам сто лет назад рассказывала. Мои родители погибли в автокатастрофе.

– Я имею в виду, на самом деле.

Когда приюты закрылись, некоторые дети узнали о своем происхождении – они стали расспрашивать матерей, и те, уже ни о чем не заботясь, выложили правду: что они произошли от преступников, подписавших бумаги не глядя за пачку сигарет. Один мальчик, Терри, объявил нам, что он – копия грабителя банков из Ливерпуля, который взорвал сейф динамитом и до смерти забил сотрудника, пытавшегося его остановить.

– Он дубасил того мужика, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво.

Терри, ухмыляясь, изображал эти удары, бум-бум-бум, но мы видели, что он гадает, что у него внутри. Кто он на самом деле.

Другие дети не стали спрашивать.

– Мои родители погибли в автокатастрофе, – повторила Диана. – А Джейн в Маргейте. Вот и все.

Джейн на “Небесных колесах” в “Стране Грез” – она взмывает все выше и выше, устремляясь к звездам. Джейн под землей, бродит по выложенным ракушками коридорам в поисках выхода. Море капля за каплей сочится сквозь стены. Весь мир наверху живет своей жизнью.

– Ты наверняка ужасно винишь себя из-за Уильяма, – сказала Диана. – Он когда-нибудь сможет опять говорить?

У меня внутри все похолодело и сжалось.

– Почему я должен винить себя?

– Потому что его искалечили, а тебя – нет.

– Но я тут ни при чем.

– Ну, ты же должен был заметить что-то странное в этих людях.

– Нет.

– Совсем ничего?

Нэнси в окне, шепчущая: Беги. Мое тягостное предчувствие.

– Никто не заставлял его ехать, – сказал я. – Он сам захотел. Потому что у них была железная дорога и кошка.

– А можно говорить без языка?

– Не знаю.

– Нельзя. И чувствовать вкус еды нельзя.

– Он сам захотел, – повторил я. – Никто не мог предугадать.

– М-м, – протянула Диана. – Сомневаюсь, что он когда-нибудь тебя простит. Он смотрит сквозь тебя, как будто ты ничто. Как будто тебя не существует. Я думаю, ты должен себя записать.

– С чего бы, если я не сделал ничего плохого? И в любом случае мы уже покончили с “Книгой вины”.

– Нет, не покончили.

Она была права. Хотя мисс Рим сказала нам, что теперь все будет иначе, я знал, что есть дети – на самом деле многие, – которые держатся за старые порядки. Каждое утро они усаживались друг к другу на кровати, расспрашивали про сны и коротко записывали их, как это делали Утренние мамы. Они уверяли друг друга, что не видят причин для беспокойства в снах о полетах и о падениях, о тайных комнатах, раненых животных и людях, внезапно превращавшихся в кого-то совсем другого.

– Все совершенно нормально, – говорили они. – Тебя не отправят в Маргейт.

Они делали записи в “Книге вины”, притаскивая ее из библиотеки каждый раз, когда кто-то переступал черту. 17 октября 1979 года: Сьюзен Кук съела последнее печенье “Гарибальди”, хотя до этого уже съела три штуки, – выводили они своим самым ровным почерком. 19 октября 1979 года: Денис Томпсон попросил Джули Грин показать трусы. 19 октября 1979 года: Джули Грин показала Денису Томпсону трусы. Кто-то вносил в Книгу самого себя, находя странное утешение в том, что записывает свои проступки. 22 октября 1979 года: Я, Клэр Робертс, не смыла за собой отвратительный мыльный след на ванне. 23 октября 1979 года: Я, Иэн Тернер, сочинил дразнилку про торчащие зубы Мишель Джонсон и пел ей, пока она не заплакала.

Иногда они – поодиночке или по двое – приходили в нашу комнату и просили показать им брошюру Лоуренса о Маргейте. Они бережно клали ее