Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

забыл о тебе, гордился, что… вырос. – У меня кружилась голова, только я продолжал изумленно говорить, словно обязан был выговориться и мог не успеть. – Забыл, потому что… боялся. А ты всегда был рядом.

Молчание. Лишь знакомые переливы тьмы.

– Но… как?! – Я задышал чаще, почему-то ухватился за блокнот, раскрыл его на первой попавшейся странице, стал перелистывать. – Вот же, смотри! Тебя нет. Ни здесь, ни здесь. Ты сказал: пиши, вспомнишь, но тебя здесь нет! – Листал страницы, пододвинул блокнот к нему, будто не очень понимая, что делаю. – Смотри, здесь тоже. Нет! Ты появился только сегодня утром. Впервые. Там еще была моя мама… Смотри!

Его взгляд в прорезях маски-шлема был устремлен прямо на меня. Он предпочел ответить вопросом на вопрос:

– Ты плачешь?

– Н-нет. – Я отмахнулся от его слов, перевернул еще страницу, замолчал. Этот роковой день, драка с Филей… – Ну вот же, смотри! Сам посмотри. Нет!

– О чем ты? – Спокойное, ровное. – Это просто твой блокнот.

– Это… – Я еще перевернул несколько страниц, картинка предательски задрожала. – Почему? Почему здесь нет, на этих страницах?! Ты же сказал: пиши! – Всхлип. – Где ты здесь?!

И опять он сказал другое, прямо решил упрямо гнуть свое:

– Давно пора. Иногда мужские слезы дорогого стоят. – Из темноты появилась кованая металлическая перчатка, деликатно пододвигая блокнот обратно ко мне, возвращая его на место.

Я молча проследил за этой процедурой, как бы опасливо, через силу кивнул – в общем, чего уж, и так всё ясно. Всхлип удалось подавить, произнес совсем тихо:

– А ты всегда был со мной. – Робко поднял на него взгляд, пытаясь все-таки угадать, разглядеть лицо под маской; забрало было опущено всего наполовину. – Не только в темных шкафах и кошмарах моего детства. – Посмотрел на раскрытую страницу, заговорил ровнее: – Не только когда я дрался с Филей и не только когда делал самые коронные трюки, да? – Еле заметно потряс головой. – Ты был рядом, когда я настолько осмелел, что смог поцеловать Люду! И потом, много когда… Ты всегда был рядом, в мои лучшие моменты. Но… почему я не знал?!

Опять молчание, переливы тьмы. А потом короткое, будто что-то надломилось, треснуло в воздухе.

– Знал.

Я дышал глубоко, смотрел на него, дрожание перед глазами – чертовы слезы давно прекратились, хотя вопросов была еще уйма. Я пролистал блокнот до последней страницы, осторожно убрал руку, мрачно кивнул, как бы подводя черту.

– Не только, да? Ты был сегодня, сейчас, в моем доме, когда я ввел себе дурную кровь. Ты опять был рядом. Всегда.

Словно какой-то сокровенный вздох прошелся по пространству чуланчика. Потом из переливов тьмы послышалось несколько задумчивое:

– Что ж, смотрю, удалось почти всё вспомнить.

Но я будто всё еще отвечал сам себе:

– Всегда. Внутри. Без тебя я бы не справился.

Он чуть приблизился.

– Почему ты всё время задаешь ненужные вопросы? Задай единственно верный.

Я бросил на него быстрый, несколько опасливый взгляд и спросил:

– Почему «почти»? Ты сказал – «почти всё вспомнить».

Переливы тьмы, а потом… Не знаю, как такое возможно, но Кошмарик, древний король-призрак, воплощение моего личного вселенского ужаса, улыбнулся. Впервые. Я еще не понял, чему именно, когда металлическая перчатка по-прежнему деликатно указала на чистую страницу, постучав по ней.

– Потому что ты всё еще боишься, – ровно сказал он.

Этот вздох, что прошелся по чуланчику, я его с чем-то спутал, он был чем-то другим. Наверное, неформулируемым, но вот то, внутри меня, о чем упоминал недавно, знало больше, и это было очень опасное знание. Я не сводил глаз со своего блокнота: вот оно что – последняя чистая страница… Почувствовал, как чем-то ледяным и темным дохнуло мне в лицо, и сказал:

– Я больше не боюсь. – Усмехнулся, вероятно, чуть диковато; покачал головой. – Уже больше нет.

– Тогда освободи меня, – немедленно пророкотало в ответ. – Выпусти.

Я еще мгновение смотрел на него.

– Как? – И тут же подумал: «Письмо, оставленное в темноте».

– Оно здесь. – Металлическая кованая перчатка повернулась вверх ладонью, протягивая мне конверт. – Я ведь сказал, что все вещи находятся на своих местах.

На мгновение ощущение парализующего ужаса навалилось на меня и тут же прошло. Древний король-призрак, бог насекомых, начал подниматься, вставать, грозя продемонстрировать свои исполинские размеры. Подул какой-то пока еще легкий ветерок, который я, наверное, мог бы узнать, зашелестел листами моего блокнота, играя и перелистывая страницы. А потом время остановилось, словно кто-то поставил его на паузу. Как это уже случалось на заре моей юности, в ту осень, которую невозможно забыть, когда мы с Людой Штейнберг отправились пересечь границу перекрестка. Так и не выпрямившись во весь свой рост, Кошмарик застыл в невероятной позе, в которой невозможно сохранить равновесие. Застыли и страницы блокнота, раскрывшись веером, даже слабенькая лампа в сорок ватт перестала мерцать. Остались только я и письмо, хранимое в темноте. Осторожно, словно остерегаясь поколебать хрупкое равновесие, я наклонился к Кошмарику.

Повисла тишина. Я смотрел на то, что покоилось в перчатке. Конверт выглядел абсолютно новеньким, будто его отправили только вчера. Вот и пришла последняя ясность, последний распутываемый узелок.

Глава 8

Треть века после года кометы

1

Наверное, я должен был выхватить у него письмо, разорвать в клочья конверт чуть ли не трясущимися руками и жадно читать, поглощать давно забытые слова, увядшие буквы, что догнали меня треть века спустя. Но всего этого не случилось. Напротив, моя рука, словно в замедленной съемке, потянулась к конверту, натыкаясь на сопротивление, как движение сквозь необоримую воду во сне; я видел, сколь невероятно тягуче долго мои руки вскрывали конверт, как бесконечно длительно рвалась бумага и извлекалось письмо, свернутые вчетверо листы, будто решившие до последнего сохранить свои тайны.

(письмо, оставленное в темноте)

Я положил листы перед собой, всё же касаясь их ладонями, и прочитал первую фразу:

«Мой любимый!..»

Поднял голову и быстро взглянул на Кошмарика. Даже согнутая в три погибели, его огромная фигура нависала надо мной, глаза в прорезях шлема смотрели прямо на меня, но зрачки не двигались. Я поймал себя на чудовищном и немного постыдном желании коснуться его.

(бог насекомых)

Я выпал из потока времени. Каким бы он ни был по разные стороны перекрестка. Наклонился к письму еще ближе и принялся читать.

Мой любимый!

Прости, что переписываю, наверное, уже в сотый раз и всё равно не могу справиться со слезами, прости за эти разводы на бумаге. Видишь, как вышло, мне утереть сопельки оказалось некому.

Но давай самое главное: если ты сейчас читаешь