Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

может быть только первой. Говорят, что потом приходит что-то намного более спокойное, взвешенное и даже более прочное. Люди встречают свою настоящую любовь. Возможно; я не знаю и не стану возражать, пусть говорят что хотят – когда я это пишу, мы еще дети и ничего не улеглось. Но вот что я знаю наверняка: любая любовь, когда бы она ни пришла и какой бы она ни была по счету, может быть только первой, настоящей и последней.

А теперь сделай для меня некоторые вещи.

1. Помнишь, в наш последний день, когда шли после перекрестка, я спросила тебя, какой был твой самый большой страх? Ты должен понять почему. Это сейчас самое важное. Там ключ к завершению. Большего говорить не могу, иначе все испорчу. Хотя, думаю, ответ тебе уже известен. Некоторые ответы зависят от того, насколько правильно задан вопрос.

2. Ты должен пообещать мне, что, если они нашли тебя, это будет последний визит Григоровых. Конечно, если я не найду их раньше.

И еще: вспоминай иногда обо мне. Как бы дальше ни сложилось, я не буду, не собираюсь верить, что нас, тебя и меня, какими мы были вместе, нигде не осталось. Пообещай мне, что проживешь очень счастливую жизнь, подари мне надежду. И тогда я тоже справлюсь.

А сейчас иди и сделай что до́лжно. Безо всяких сомнений и колебаний. Они это заслужили.

Всё.

Всегда терпеть не могла прощаться, и сейчас не буду.

Люблю.

Твоя и только твоя девчонка,

Люда Штейнберг.

P. S. Не чокнутая.

2

– Не чокнутая? – оторопело пробормотал я в пустое пространство и еще раз перечитал этот невероятный постскриптум. – Так ты решила закончить свое письмо?!

Она всегда умела поразить, моя Люда Штейнберг. И не нуждалась в том, чтобы ей утирали сопельки.

Я тяжело, неуклюже откинулся на спинку стула. Посмотрел на Кошмарика.

Его мощная фигура была по-прежнему неподвижна в этом замершем мире, где только мне и еле уловимому ветерку осталось дарованным движение; однако невозможно не заметить, что его поза и положение в пространстве несколько переменились. Пока я был занят чтением письма, он успел немного выпрямиться, полы его плаща разошлись и застыли стремительной волной. Я знал, что происходит: если бы речь шла о скульптуре в музее восковых фигур, то наводящий ужас своим грозным обликом воин был запечатлен в тот момент, когда он поднимался, вставал, чтобы немедленно ринуться вперед.

Но так будет продолжаться еще недолго, совсем недолго. Что-то приближалось. Застопорившийся механизм времени, в который я провалился, вот-вот придет в движение. Ощущение набухающего нарыва, что сейчас прорвется, стало сильнее. Я попытался встать на ноги, взглянул на свой блокнот, так и раскрытый веером. Подкатило легкое головокружение и приступ тошноты – страницы еле уловимо двигались? Ощущение стало еще более диким, словно я оказался внутри растянутого мыслительного процесса, который в реальном времени был мгновенным, и в конце этого бесконечного мгновения я уже знал ответ. Нашел ключ к завершению!

Что-то, имеющее, наверное, отношение к застопорившемуся маховику времени, протяжно заныло. Ветер нарастал, становился сильнее; сюда, в крохотную каморку чуланчика, проникли первые порывы. И я действительно узнал этот ветер – когда-то, треть века назад, в нем звучала так восхитившая меня на заре моей юности песня Стражей: «Вы свободны…» Но сейчас в нежную, изумительную по красоте мелодию добавилась совсем другая нота – тихое и ликующее ожидание бури.

Тишина и покой внутри моего убежища доживали свои последние секунды. А я все понял. «Ты ведь говорила не про мой самый большой страх, – мелькнуло у меня в голове, – не только про него. Потому что любой ответ зависит от того, насколько правильно задан вопрос. Ты спрашивала, нашел ли название книги для себя. Только это имело значение».

Я начал говорить. Робко, но только потому, что именно так мог встретить то, что приближалось.

– Я знаю, Люда, как могла бы называться…

В раскатах близкой грозы, перебивая меня и будто радостно откликаясь, зазвучала эта новая песня, я уже не мог определить – Стражей или таким был голос самой бури. Мощный поток воздуха, свежего и безжалостного ветра пришел, и стены чуланчика, словно подчиняясь его натиску, стали растворяться, исчезать; все стены, кроме одной, разделяющей меня с моим домом. Эту стену мне преодолеть было не суждено.

Но, возможно, именно поэтому я всё понял. Не осталось больше того, от чего я сбегал, и не осталось того, что так усердно прятали. Я улыбнулся: такими вот и были тайные слова, звучавшие в голосе Вселенной, как бы ни назывался этот механизм.

(ответ зависит от того, насколько правильно задан вопрос)

А потом я чуть отстранил от себя все звуки, оставляя место лишь для той, к кому обращался. Это вышло на удивление легко.

– Я знаю, Люда, как могла бы называться Мужская книга, – произнес я негромко. Зрачки Кошмарика в прорезях жуткой маски расширились, словно он в своем всё еще неподвижном времени мог слышать меня. – Для каждого свое название, верно? Моя могла бы называться «Бог насекомых».

То, что я воспринимал сокровенным стоном, повторилось, заныло, отдаваясь эхом; со скрипом и скрежетом механизм времени стал оживать. Я видел, как это произошло. Как вернулся поток времени, подхвативший меня. И продолжал говорить, словно таким образом мог принять участие, ускорить происходящее.

– «Бог насекомых», к примеру, – почему бы и нет?! Ведь он возражает против имени Кошмарик. Каждый вправе выбрать свое, верно? Я выбрал это.

Неимоверно тяжелые шестерни, спрессованные из памяти и забвения всех канувших эпох, радостей, болей, лунного света и тоски, любви, ненависти, вздохов разочарований и надежд – этих сверкающих всплесков, из которых сшито яркое звездное покрывало ночного небосклона, – все эти невидимые миром шестеренки механизма времени пришли в движение. И он включился. Зашелестели страницы моего блокнота, мигнула лампа. Кошмарик завершил вектор начатого движения – он поднялся. Явился передо мной во весь свой пугающе громадный рост. Чтобы тут же двинуться вперед.

Тьма его непререкаемого порыва пронзила самое мое сердце, только в нем, в моем сердце, больше не было боли и не было сомнений, осталась лишь ярость. Спокойная, уверенная в своей правоте холодная ярость, словно это мне было даровано право вершить возмездие. За то, что они пришли сюда за моей дочерью, за попытку убийства Лизы и меня самого на заре моей юности, хотя Совершенные и полагали, что одаривают нас своей милостью; за мальчика Антона, за чокнутую и Колесо, любовь двоих подростков, которую им все-таки удалось сожрать; за то, что они сделали с моей непреклонной Мэри, и за подмену – жалкие